moll

Пробиться через людей в зале оказалось непросто, особенно учитывая необходимость соблюдать некоторые приличия хотя бы сейчас — Чуя и без того уже чувствовал на себе недовольные взгляды тех, кого он расталкивал в поисках Осаму пару минут назад, поэтому медленно и раздражённо, ориентируясь на недовольный взгляд Акутагавы, он проследовал к своему месту. Рюноске не стал искать его, когда понял, что при входе в театр Чуи с ним не было, но явно не был доволен его долгим отсутствием. — Так ты всё-таки нашёл Дазай-сана, — шёпотом сказал Акутагава, когда Чуя наконец устроился на месте слева от него, — как он? Это наверняка... тяжело. — Суетится, — вздохнул Чуя, — он так усердно готовился, думаю, всё будет хорошо. Ты сам как? Акутагава повернулся к нему и нахмурился, не смотрел прямо, совершенно не ожидая вопроса, а потом на весь зал пронзительно заверещал третий звонок, отчего Чуя вздрогнул, а Рюноске вышел из оцепенения и отвернулся к сцене. Все вокруг замолчали, не издавали не единого шороха, только Рюноске в полной тишине зала улыбнулся и слегка кивнул — значит всё в порядке, понял Чуя и позволил себе наконец расслабиться и откинуться на мягкую бархатную спинку кресла, а затем поднял взгляд на сцену, где музыканты уже не суетились, не разыгрывались совместно в какой-нибудь простенькой пьесе, а заняли позиции — на самом переднем ряду среди скрипачей сидел Куникида, от строгого взгляда которого Чуе до сих пор становилось не по себе — когда-нибудь это будет второй Хироцу, подумал он, а затем перевёл взгляд на левую сторону, где чуть поодаль сидели флейтисты: гордая Акико, выпрямившись, тонкими и изящными руками держала инструмент, и это выглядело так, будто девушка в своих руках держит самое опасное в мире оружие. Чуя улыбнулся, глядя на неё, и Йосано замечает его взгляд, на секунду отвлекаясь от нот, и холод её лица на мгновение тает, когда она улыбается ему в ответ. Ацуши рядом с ней тоже держится молодцом, не трясётся от страха и не на грани слёз, как представлял себе Чуя, и он уверен, что Дазай с Акутагавой просто ужасные любители наговаривать на молодые таланты — он держал флейту уверенно с почти что воинственным настроем. Остальные лица Чуе не знакомы, но за всех них он сейчас чувствует радость и восторг. Это чувство осталось с ним, когда свет наконец полностью погас, а прожекторы освещали сцену и пустое место перед музыкантами — через пару мгновений послышались уверенные твёрдые шаги и дирижёр занял своё почётное место. Дазай держался ровно и, к удивлению всех его коллег и всех тех гостей из зала, что были его близкими знакомыми, улыбался. Он огладил дирижёрскую палочку, и, наконец, сделал первый взмах в сторону скрипки. Протяжный звук прошёлся по залу, задел каждого и остался в воздухе длинным опечаленным стоном. Его подхватывали вторые скрипки, раздувая его и создавая сложнейший узор, которые повторяли виолончели, а когда Дазай дал знак флейтам, те пронеслись сладким голоском над всеми остальными звуками, звучали певчей птицей, которая вела весь этот концерт. Чуя почувствовал, что не может дышать в эту секунду, вспомнил, как пытался сыграть это сам, и все переживания, проходящие через него. Он слышал ветер, вьющимся вихрем из звуков флейты, слышал звук прибоя, где каждая волна скрипки синхронизируется с другой, и они мягко разбивались о берег со вступлением литавр. Музыка рисовала картины прекраснее самых искусных художников. Выводила для каждого свои линии. Рассказывала истории лучше известнейших писателей-классиков. Чуя не думал о том, что видел перед собой, но когда скрипка взяла ноты выше, отрывистее, когда флейта не вела мелодию волнистой линией, а становилась непредсказуемой и предостерегающей, он вновь сфокусировал взгляд на сцене. В беспокойный шторм в его мыслях ворвался Дазай, руководивший ни сколько оркестром, сколько самим морем, которое перед ним трепетало и боялось, которое разбивалась не о берег, а о его решительный взгляд и резкие движения. Чуя и сам, казалось, разбивается о него и трепещет перед ним. Он смотрит на него и пытается догадаться, о чём же думает он сейчас, что он видит, но тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Дазай всё ещё непостижим в музыке, но что-то подсказывает ему, что эта пьеса для Осаму звучит будто написанная для него и про него, такого же беспокойного и резкого, но которому так хотелось дать крупицу надежды. Может быть, перед ним сейчас в каждой ноте — слово, сказанное некогда Одасаку. Чуя перевёл взгляд на Акутагаву. Видится ли ему, как и Осаму, Одасаку? Рука Рюноске лежала на широком подлокотнике между их креслами, и Чуя, ещё пару секунд разглядывая глаза товарища, передёрнутые пеленой слёз, аккуратно взял того за руку — он почувствовал, как рука Рюноске, мертвенно бледная и холодная, напряглась от неожиданного прикосновения, но он так и не двинул ей, наоборот, повернулся к Чуе и ласково ему улыбнулся. — Тебе очень с ними повезло, — шепчет еле слышно Акутагава, чтобы никому не мешать. Чуя с трудом разбирает его слова, но улавливает общую суть и вновь проводит взглядом по очертаниям Дазая. И вправду, повезло, впервые в жизни ему повезло, да ещё и так крупно. Может, они и не встретились бы с Осаму никогда, может, он бы прошёл мимо толпы людей в тот день и никогда бы не грезил мыслью о прослушивании, может, может, может... Тревожная скрипка, теперь главенствующая над другими инструментами, как нельзя кстати слилась с щемящимся сердцем Чуи от неприятных мыслей. Он не хотел думать, что было бы сегодня здесь, если бы он никогда не встречался с Осаму. Чуя был бы другим, Чуя бы всё ненавидел и смотрел на всё снизу вверх, но Дазаю, пожалуй, досталось бы куда сильнее от такого поворота, — А им — с тобой. Рюноске беззвучно смеётся, на что Чуя сильнее сжимает его руку. Через какое-то время начинается уже знакомый Чуе отрывок — тот самый, что он принёс Дазаю на один из уроков и который упрашивал научить играть. Оба флейтиста оттесняют всё остальное, замолкают скрипки и ударные, становятся тише клавишные, и Акико с Ацуши переплетают друг с другом свои партии, играючи кружатся вихрем. — Ты играл совсем по-другому, — одними губами шепчет Чуя, оборачиваясь к Рюноске. Тот пожимает плечами и со светлой грустью усмехается. — Как чувствовал, Чуя. Для меня это вполне сойдёт за траурную песню. Чуя вспоминает и то, как играл её Мори в тот день, когда он только открыл для себя эту пьесу. Тоже совсем по-другому, для Огая это было восхваление и восторг, это было чем-то твёрдым и жёстким, как верхушка всего того, что когда-либо писали для флейты. Чуя слушал его, и не понимал, как же правильно. Акутагава играл ему по-другому, Дазай тоже сыграл по-новому. Было ли вообще это правильно? — А я играл о свободе, — говорит он с улыбкой. О свободе от правильности и рамок, о свободе от предубеждений. О свободе музыканта, и ему кажется, что он, пожалуй, сошёлся бы с Одасаку, будь он жив, они бы прекрасно друг друга понимали и разделяли бы это простое человеческое желание, человеческое право чувствовать как хочется, потому что слушая то, как играют Акико и Ацуши, чувствуя, как доволен ими наконец-то Дазай, Чуя сделал вывод, что и Одасаку играл о том же. Дазай узнаёт в каждом звуке старого друга, но держится молодцом, возглавляет армию музыкантов в его честь и пытается докричаться до самых небес, в которые, конечно же, не верит, но именно сегодня, в этот самый момент на сцене под светом прожекторов, ему хотелось думать, что он его всё-таки слышит. Но почему-то Чуе казалось, что не Одасаку единственный зритель, которому всё это представляет Дазай, ведь Ода был опорой его движений, рук и указаний музыкантам, опорой дирижёра, но все три часа, что шёл концерт, Дазай никогда бы не выдержал так спокойно с радостной улыбкой на губах, если бы чувствовал в себе неспособность вырваться из ненавистного дела. Поэтому Чуя был здесь, чтобы его подхватить, чтобы стать опорой его духа и музыканта в нём. Иногда, когда он оборачивался к боковым музыкантам, краем глаза на долю секунду замечал там Чую и улыбался краешком губ. Одасаку не единственный зритель здесь. Осаму определённо вёл этот концерт и для Чуи тоже. Всё ещё держался для него.

***

Как только последняя протяжная нота утонула в пустоте, зал первые пару секунд осознавал случившееся и вслушивался в звенящую тишину. Она тоже была частью концерта и все понимали, что нужно дать ей немного времени, затаили дыхание и лишь спустя пару мгновений, когда всё вокруг оттаяло, Дазай обернулся лицом к залу и, под шум аплодисментов, низко поклонился. Некоторые зрители теперь наконец-то могли встать с мест и подарить музыкантам цветы — Акико собрала вокруг себя целую дюжину букетов, чуть поменьше досталось Куникиде, а Ацуши и вовсе невероятно обрадовался даже тем двум букетам, которые подарили ему в самом конце. Дазая тоже не посмели обделить вниманием — вокруг него столпились люди, некоторых из которых Чуя уже видел подле Фукудзавы — должно быть, явно не последние люди в музыке — и неспеша вели с ним диалог. Чуя, вставая с места, по одному виду Дазая понимал, что тому не очень-то нравится это общение и сейчас это явно не то, что ему нужно, но сделать Накахара ничего не мог. Было бы странно и невежливо, если никому неизвестный парнишка просто выдернет из их круга звезду сегодняшнего вечера и куда-то уведёт, да и пусть Осаму явно за такой расклад злиться не будет, лишь обрадуется, но репутация у него подпортится. Чуя с Акутагавой проследовали к служебному выходу, решив, что подождать Дазая там будет лучшим решением. — Ах, Чуя-кун, Акутагава-кун, рад встрече, — Чуя вздрогнул, услышав за спиной знакомый голос. Он обернулся и первые пару секунд не мог подобрать слова для ответа Мори, а вот Акутагава, кажется, вовсе не был удивлён. Он, в общем-то, с самого начала говорил, что Огая вряд ли остановит от посещения концерта какие-то слова Фукудзавы. — Здравствуйте, Мори-сан, — поклонился ему Рюноске. Чуя просто повторил за Акутагавой. Огай пребывал в хорошем расположении духа, улыбался, смеялся и активно жестикулировал, как если бы не находился на вражеской территории. Выглядел тот не так парадно, как Чуя и Акутагава, но из вежливости всё же приоделся в строгий чёрный костюм, завязал непослушные волосы в хвост и надел фрак, тот самый, который по его рассказам сопровождал его на его лучших концертах. Теперь уже Чуя понимал, что рассказывая про те концерты, он никогда не был там в роли зрителя. — Замечательный концерт! Я был в восторге. Представляю, как вы наслаждались, слушая всё это в партере, учитывая то, как забылся в наслаждении я на одном из самых дальних балконов. Пожалуй, для Дазай-сана это была его лучшая работа. Хах, я, пожалуй, даже немного расстроен, что он не повторит этого успеха. — Простите, Мори-сан, — усмехнулся Чуя, — но думаю, для него не составит труда провести концерты и во много раз лучше. — О, я ни в коем случае не сомневаюсь в его способностях, думаю, вы просто не так меня поняли, ха-ха. Я думал, Чуя-кун, у вас с Дазай-саном отношения, разве нет? Я был уверен, что он рассказал тебе. В какой-то степени, мне даже казалось, что он делает это ради тебя и что ты его на это надоумил. Чуя нахмурился и собирался было спросить, что имеет в виду Мори, опять ходя вокруг до около, и был уверен, что даже не сможет удержаться от выражения в не самой вежливой форме, но в этот момент в дверном проёме появился Дазай, улыбающийся и смеющийся, кое-как оторвавшийся от толпы, настроение которого Чуя явно не был намерен портить. К тому же, раз это Осаму собирался что-то ему сказать, то его можно и допрашивать — толку явно куда больше, чем от Мори. — Как тебе концерт, Чуя-кун? — подошёл он ближе, рукой приобнимая того за талию, а затем, получив ожидаемо одобрительный ответ и то, что подробнее он может восторгаться его работой ещё очень долго, но уже дома, оборачивается к Мори, — Мори-сан, вы вовремя! Надеюсь, вы тоже остались довольны. — Вы проделали великолепную работу, Дазай-сан. Надеюсь, я смогу угнаться за вашим темпом... Кстати об этом, думаю, вы решили скрыть ваше решение от Чуи-куна?.. — Ах да! — восклицает он, будто только вспомнил что-то важное, — хотел объявить это перед всеми. Может, пройдём в переговорную, она как раз тут, на этаже? Я попросил остальных членов оркестра собраться там же. — Пока вы тут главный, Дазай-сан, вы и решаете, — смеётся Мори. Дазай резво уходит вперёд, воодушевлённо проводя их втроём через коридор к нужной комнате. Чуя мог понять, почему присутствовать должен он, мог представить и то, по какой причине Акутагаве можно отправится с ним, но Мори не подходил ни под одну возможную причину, и тем не менее, шёл впереди них всех, по правое плечо от Дазая, шагом куда более твёрдым и уверенным. Переговорная комната, где вокруг большого стола уже собрались почти все, нашлась через пару минут, и музыканты устремили на Дазая внимательный взгляд. Нет ничего такого в том, чтобы дирижёр собрал всех после удачной премьеры и похвалил, и все, уже зная, что сегодня выступление оказалось успешным, с огоньком в глазах ожидали первого слова. Мори же рядом с Дазаем на мгновение смутил их, но подвоха ждала только Акико, с самого начала напряжённо чего-то ожидавшая. Она заметила Мори и в ту же секунду обернулась в противоположную сторону, к другой двери — там стоял Фукудзава. Он с тяжёлым взглядом изучал Огая, но не предпринимал попыток выгнать его вон, смирно ждал и тяжело дышал. Один Дазай казался необременённым происходящим. — Вы молодцы, ребята, — начал он счастливо, — я ни на секунду не сомневался в том, что вы справитесь с этим, как бы тяжело не было по началу. То, что мы играли сегодня, многое для меня значило, и я бы хотел сказать каждому из вас спасибо. Я наслаждался вашей игрой также, как и зрители в зале, — Осаму склонился в низком поклоне, а по переговорной прошлись одобрительные аплодисменты, — а ещё я впервые наслаждался тем, что дирижировал что-либо. Я никогда не видел себя дирижёром в детстве, меня к этому не тянуло, но даже когда я сюда пришёл, стал успешным и известным дирижёром такого прекрасного оркестра, я никогда этим не наслаждался. Я был хорошим дирижёром, но для этого я пожертвовал в себе хорошим человеком. Этот концерт, который мы сегодня играли, был написан моим хорошим знакомым, и каждая нота в нём гласила о свободе музыканта, о его чувствах и о счастье. Он говорил, что написал это всё обо мне, но не так давно я взглянул на себя в зеркало и не узнал того человека, про которого говорили бы свободный и счастливый. Может, я бы и не обратил на это внимание, если бы в моей жизни не появился человек, который играл на флейте так, будто готов был променять еду и воздух на то, чтобы творить ей музыку. И он был счастлив. Я смотрю на всех вас, на то, как играете вы, и понимаю, что вы тоже счастливы, когда играете, так разве же я не могу тоже наконец-то забыть про дирижёрскую палочку и сесть за фортепиано?.. Думаю, каждый заслуживает право на счастье. С недавних пор, я стал думать, что этого заслуживаю и я. Спасибо человеку, который помог мне это понять, — сказал он уже почти шёпотом, уже почти не улыбаясь, и обернулся на Чую. Он одобрительно кивнул ему, давая знак продолжать, — хочу сказать спасибо и всем музыкантам, которые терпели меня и наставляли на путь истинный, — Осаму обвёл глазами Куникиду и Акико. Они сидели в полной растерянности, но нашли в себе силы улыбнуться ему в ответ, — спасибо вам, Фукудзава-сан, что дали мне уйти достойно. — Вы... вы больше не будете дирижёром оркестра Юкити, Дазай-сан? — подал голос Ацуши, сидящий позади Акико. Он не моргая смотрел и ждал ответа, который Дазай задерживал. Он ещё раз осмотрел всех, перевёл взгляд на Чую, не менее удивлённого и готового разорваться собственной речью с мыслями о том, что этот дурак творит, но молчал. Одёргивая себя, Чуя понимает: конечно же, Дазай всё делает правильно. — Верно, Ацуши-кун, — говорит он шёпотом в полной тишине, — и вы могли бы перебрать миллион дирижёров после меня, но я не хочу уходить просто так. Чтобы быть дирижёром, нужно уметь и любить это, нужно знать музыкантов как себя, что лучше, а что нет. Мой наставник, пожалуй, именно такой. Поэтому, я собрал вас здесь для того, чтобы представить вам Мори Огая. Первого, последнего и единственного дирижёра оркестра Юкити. Реакция была ожидаемой — первое время музыканты приходили в себя, переглядывались и перешёптывались. Как же Дазай-сан, провёдший их через столько невзгод, который для всех здесь и означал оркестр Юкити, просто уйти? Мори Огая знали лишь те, кто в оркестре давно и на короткой ноге с Фукудзавой, и в итоге только Куникида, Акико и ещё пару людей поприветствовали вышедшего вперёд Мори и тихо, не во всю мощь и искренность, зааплодировали. Это подхватили и другие, когда, с помощью этих тихих переговоров, выяснили, что Огай — талантливейший дирижёр и преподаватель, что довольно известен и уважаем в музыкальных кругах, и потому их радушное приветствие нового дирижёра казалось чуть более искренним. Тем не менее, прощаться с Дазай-саном так просто казалось для них невозможным. Чуя тоже стоял в ступоре какое-то время, но в итоге аплодировал со всеми, радостнее всех, но не думал при этом о Мори — думал о том, что он тоже чему-то научил Дазая, думал о том, что хотел, чтобы он был счастлив, потому что он заставил быть счастливым его. Это казалось ему первым шагом за грань, который они сделали вместе. Акутагава молча стоял за его спиной. — Спокойно, — грозно пронесся над залом голос Фукудзавы. Все стали забывать о том, кто главный в оркестре Юкити, и сейчас было самое время напомнить, — мы должны уважать решение Дазай-сана. О его уходе речь шла уже давно, и если это в самом деле станет для него толчком вперёд, то предлагаю просто пожелать ему удачи. К тому же, он предложил достойную замену, — перевёл взгляд Фукудзава на Мори. Они смотрели друг другу в глаза, и Огай улыбался этому словно хищный зверь, а Юкити еле заметно хмурился, — Мори-сан заслуженный музыкант и дирижёр. Не бойтесь, он не даст вам спуску даже больше, чем Дазай-сан. Ацуши тяжело вздохнул и склонил голову, и Чуя, глядя на это, мог только посочувствовать ему и остальным. Как человек, испытавший на себе и Мори, и Дазая, мог с уверенностью сказать — если бы ему пришлось выбирать наставника между ними, он предпочёл бы никогда в жизни не идти в музыку и не знать этих двух людей. Но у него никогда не было варианта «не идти в музыку», поэтому с небольшим перевесом Дазай выигрывал у Мори. Зато, вдруг осознал Чуя, Мори, пусть и никогда не бросит преподавательскую деятельность, уже не будет каждый день выматывать его как прежде. Теперь пусть отыгрывается на оркестре Юкити. А его финансовый директор, тем временем, продолжал: — Должен так же уведомить вас, что у оркестра будет новый набор участников в связи с расширением. Сегодняшний концерт показал, что вы готовы взяться за больший масштаб, так что своим последним предложением Дазай-сан предложил пригласить в наш оркестр двух флейтистов, ещё одного виолончелиста и кларнетиста, а также трёх скрипачей. Накахаре-сану, — он кинул строгий взгляд на Чую, и тот, вытянувшись по струнке, чувствовал, как отчётливо бьётся его сердце. Дазай, конечно же, не мог уйти просто так, — предлагается пройти прослушивание отдельно от остальных в досрочном режиме в связи с рекомендациями Дазай-сана, Мори-сана и Акико-сан. — Да не может быть... — прошептал он еле слышно, но Дазай, теперь уже отошедший назад, чтобы предоставить слово Фукудзаве, только и ждал его реакции, поэтому усмехнулся и, обернувшись к Чуе, подмигнул. Чуя, несомненно, рад, но все чувства внутри него сейчас перемешивались в единый комок, который заставлял его стоять столбом, и, думается ему, он бы улыбнулся Дазаю в ответ сейчас, но лишь нахмурился и чуть было не выругался. Наблюдая за реакцией, Осаму позволил себе лёгкий смех, а после отвернулся и внимал речи Юкити. Чуя же обернулся к Акутагаве. — Ты, кажется, покраснел, — донёс до его сведения Рюноске. Тот тяжело вздохнул и, видит бог, хорошо, что в этом зале много людей и его... будущих коллег. Иначе он бы не ручался за себя. То, что Дазай не упустит возможности его поддразнивать, он знал, но от Акутагавы такого не ожидал. — Место в оркестре Юкити выглядит слишком соблазнительно, ещё бы я не покраснел, — говорит он, вздыхая, и, опираясь на стенку, уголком губ улыбается. Всё же, он сейчас счастлив, и если Осаму хочет немного над ним шутливо подтрунивать, то так тому и быть. Он устроил это ради него, и Чуе казалось, что это не самая большая цена, которую мог бы поставить Дазай. А вот уже потом, когда на своём новом рабочем месте всё устаканится, Чуя явно не упустит возможности всё это ему припомнить. Как только Фукудзава закончил свою речь, он откланялся и сказал, что теперь все могут передохнуть и что Осаму, в качестве ещё одного прощального подарка, не пожалел устроить каждому по бокалу отменного шампанского и пару закусок, организованные на первом этаже театра. К тому же, добавил Юкити, это будет отличная возможность и для Огая познакомится с коллективом, а после, как все стали расходится из переговорной, выхватил Мори из толпы и они вдвоём скрылись в кабинете Фукудзавы. Осаму проводил их взглядом и покачал головой — они никогда не ладили и уже не поладят, но что-то заставило Дазая поверить в то, что Мори ещё способен быть другим человеком. Может, характер и ценности его никогда не поменяются, но ему так отчаянно хотелось верить в то, что после всего, через что они прошли, он стал бы осторожнее и чувствовал ценность людей также, как чувствует ценность музыки. Дазай верил Чуе и его словам о том, как Мори обращается с ним, и ему казалось, что тот наконец-то стал способен заботится о людях, а не о их талантах. Когда дверь кабинета захлопнулась, мысли Осаму об этих двоих моментально улетучились, и тот обернулся к Чуе, который ждал его в коридоре рядом с переговорной. Рюноске рядом с ним не было — того ловко выхватила Акико, решив, что ей не помешает разговор с ещё одним знающим флейтистом, а Чуе с Дазаем - остаться вдвоём. Некоторое время они просто стояли молча, пытаясь разумом вырваться из шума той толпы. — Я правильно поступил? — в итоге произнёс шёпотом Осаму. — Не думаю, что ты должен спрашивать меня об этом. Если это то, что сделает тебя счастливым, то... — Просто я... хах, я так давно это спланировал, я эту речь практически заучил за это время. Я не ждал фурора. Не ждал разочарованных всхлипов, не ждал пожеланий удачи и радостных взвизгов. Но мне бы хотелось, чтобы кто-то сказал мне, что я всё сделал, как надо, — он подошёл чуть ближе к Чуе, протянув руку к его щеке, и коснулся его еле ощутимо, одними кончиками пальцев. Тот лишь покачал головой на все его сомнения, и, словно пытаясь их развеять, накрыл его руку своей, прижимая к своей щеке. — Ты всё сделал, как надо. Я тобой горжусь. Не хочешь пойти и выпить с остальными? Тебе не помешает немного развеяться. Дазай, вполне ожидаемо, с улыбкой слегка помотал головой. Чуя остался здесь, потому что знал, что Осаму не захочет принимать участия в сегодняшнем пиршестве, особенно после своего заявления, и выслушивать обилие вопросов, и Чуя полностью в этом его поддерживал — ему тоже не особо хотелось привлекать внимание к себе, тому самому Накахаре-сану с непонятными привилегиями. Они оба были достаточно нелюдимы, чтобы незаметно уйти отсюда. Чуя первый озвучил идею побыстрее исчезнуть, и Осаму его поддержал — наспех заглянул в свой кабинет, откуда забрал пальто и букет, подаренный Чуей, а затем, уже готовый схватить того за руку и пойти к выходу, остановился на выходе из коридора, глядя на лестницу на первый этаж. Он обернулся к Чуе и спросил, стоит ли ему подвезти и Акутагаву, или Чуя готов так просто бросить друга на произвол судьбы, на что Накахара впал в ступор на несколько секунд, так же глядя в направлении лестницы. Дазай тихо прошептал ему на ухо, что Рюноске сейчас бы не помешало побыть в одиночестве, а вырваться из железной хватки Йосано ой как непросто, на что Чуя, решив не пренебрегать благородством Дазая, кивнул ему и теперь уже сам вырвался вперёд, спускаясь по лестнице. Сначала он просто оглядывался по сторонам, оказавшись на первым этаже в фойе, совершенно не зная, где их искать, пока не вздохнул с облегчением, увидев Акутагаву подле гардеробной. Он тихо усмехнулся — для Рюноске в самом деле нет ничего невозможного. — Даже у меня в своё время не получалось так просто уйти, — говорит Осаму, усмехаясь и заправив прядь выбившихся волос за ухо, — хей, Акутагава-кун! Рюноске обернулся на крик Осаму и непонимающе выгнул бровь. И чего эти двое всё ещё здесь? Акутагава не просто так поспешил оставить их на какое-то время, надеясь, что те быстро под шумок смоются из театра, но, видимо, нужно было сделать скидку на то, что они будут стоять в ступоре и осознавать происходящее. Он еле заметно закатил глаза. Опять просчитался. — Тебя не нужно подвезти? — произнёс с улыбкой Дазай, когда они подошли ближе. За это время он успел ещё и протиснуться к гардеробщику, выхватив из кармана Чуи номерок. Тот с удивлением наблюдал за его действиями — он ведь даже не почувствовал, что у него вытаскивают что-то из кармана. — Не стоит, Дазай-сан, — вздохнул Акутагава, выходя наружу. На улице уже стемнело, становилось холоднее, и Рюноске слегка поёжился, натягивая шарф по самый нос. Чуя вышел следом за ним и запахнул посильнее наспех натянутое пальто, — я бы хотел немного... прогуляться. Дазай кивнул, зная, что Рюноске в своём желании останется непреклонен, и посмотрел тому в глаза, но Акутагава не обращал на это никакое внимание и задумчиво глядел в пустоту перед собой. Осаму тяжело вздохнул. — Передавай ему привет, Акутагава-кун. — Обязательно, Дазай-сан. Акутагава поклонился на прощание, тоже самое сделал и Дазай. С Чуей Рюноске перекинулся парой слов, после чего ушёл прочь. Некоторое время Чуя смотрел ему вслед, а затем Осаму мягко взял того за запястье и сказал, что его машина припаркована неподалёку. Чуя проследовал за ним, мысленно отмечая, что Артур как всегда оказался прав и пытался удержать в голове, что ему нужно будет написать ему, что домой он сегодня не приедет. То, с какой теплотой и трепетом глядел на него Осаму, чётко говорило Чуе, что ему чрезвычайно необходимо, чтобы он был рядом сегодня. В глазах его читалось то, как остро он в нём нуждался, и Чуя не мог ему отказать. Автомобиль Дазая был припаркован за углом, и, как только он завёл машину, то сразу же потянулся к панели управления, где первым делом включил печку, видя, как от холода ёжится Чуя, а затем выбрал случайное радио. Музыка играла достаточно тихо, чтобы не перебивать мысли и их молчаливый разговор одними взглядами и жестами, и достаточно громко, чтобы не оставлять их наедине абсолютно потерянными. Дорога была долгая — время было почти восемь вечера, а значит, все ехали с работы домой, заполняя улицы, но им повезло, что самый час пик они всё же пропустили, и ехали от силы минут тридцать. За это время они едва перекинулись парой бытовых предложений — хочет ли Чуя чего-нибудь на ужин, и встречный вопрос, есть ли у Осаму какие-то продукты, чтобы он приготовил что-то на скорую руку; Осаму напомнил ему про то, что его отец снова будет беспокоится, а Чуя уведомил его о том, что Артур уже хочет с ним познакомиться. Осаму даже на секунду отвлёкся от дороги — Чуя, в общем-то, уже прекрасно знал, что водитель Дазай довольно беспечный — и, глядя ему в глаза, спросил, не боится ли Чуя их знакомить. Чуя и не боялся, но что-то в лице Осаму в тот момент показало ему, что Дазай сам тревожился от этой идеи, потому что он далеко не тот парень, который производит хорошее впечатление на родителей. В остальное время они просто молчали — Чуя смотрел в окно на проезжающие мимо машины, а Дазай пытался следить за дорогой. Когда машина остановилась подле дома Осаму, Чуя неспеша вышел и глянул на тёмное небо. Район Осаму был достаточно тёмным и неосвещённым, чтобы в такой час видеть на небе множество звёзд. Ему казалось, что в Йокогаме уже давно не было звёздных ночей; он и не надеялся, что сегодня будет одна из таких, потому что прогноз погоды предвещал начало зимы, говоря о том, что сегодня к вечеру обязательно пойдёт первый снег, а на небе не было ни облачка. Как удивительно природа сегодня сыграла им на руку, завершая прекрасный день хорошей нотой. Вскоре Осаму окликнул его, смеясь и тоже поглядывая на верх, и напомнил, что время года давно не лето, а Чуя слишком легко одет. Слова Осаму вполне логичны, поэтому Чуя, в последний раз бросив взгляд на небо, пошёл за ним в сторону подъезда. Как только они вошли и дверь за ними закрылась, Чуя, набрав грудью воздух, почувствовал себя дома.