moll

Первым, что сказал Осаму, когда они вошли в квартиру, было предложение не мучать себя отвратительно твёрдым и неудобным диваном, раз уж он имеет относительно широкую мягкую кровать, и Чуя, тяжело вздохнув, только что почувствовал, что уже валится с ног от усталости. Слова Дазая казались ему чуть ли не ангельским спасением, поэтому он не смел отказываться, хотя и пытался — не в силах придумывать отговорки и адекватные аргументы, чтобы не говорить снова это идиотское «не хочу тебя стеснять» или «не хочу мешать», поэтому просто устало посмотрел на Осаму щенячьим взглядом, словно ещё раз уточняя. Дазай засмеялся и подошёл к нему ближе, помогая снять пальто и повесить на вешалку, после чего прошептал ему на ушко, что он сделал бы ему огромное одолжение, если бы согласился. — Хорошо, — ответил Чуя с улыбкой, чувствуя горячее дыхание Осаму на своей шее, когда тот уткнулся в неё носом, — так и быть. — и они, уставшие и еле стоящие на ногах, коллективно решили сразу пройти в спальню. Там Дазай на ходу скидывает с себя мешающийся фрак и откидывает к ножкам стула перед пианино, после чего падает на кровать. Он облокачивается на холодную стену, со второго раза развязывая с шеи сковывающую бабочку и расстегивая первую пуговицу рубашки. Сперва Осаму тяжело вздыхает, медленно набирает грудью воздух с закрытыми глазами, а затем слышит скрип кровати и чувствует, как матрас прогибается под чужим весом. Чуя тоже облокачивается на стену рядом с ним и поворачивает голову, рассматривая лицо Осаму. В темноте всё по-другому — свет они не включали, а плотные светло-серые шторы были как обычно задернуты, не пропуская сюда даже свет фонарей с улицы; из-за двери проникает тонкая полоска света с коридора, отчего в комнате нет кромешной тьмы. Очертания лица Дазая были сейчас мягче и более плавные, исчезла в нём вся его гордость и жёсткость, а отсутствие улыбки делали Осаму на вид наконец спокойным и уставшим. Чуя протягивает к нему руку, хочет коснуться его, словно не верит, что это в самом деле он, но в итоге притягивает руку обратно к себе. Чуе казалось, что разрушь он этот момент сейчас, то никогда более он не увидит его таким. Дазай, в общем-то, даже с закрытыми глазами прекрасно знает обо всём, что делает Чуя и даже о том, что он думает. По сбившемуся и чрезмерно тихому дыханию, по аккуратным изучающим движениям, которые колебали воздух и заставляли матрас издавать еле слышный скрип. Дазай не видел его, но продолжал изучать, ведь как и Чуя не верил. Сейчас он откроет глаза и останется один, с одними лишь призраками своего прошлого, с одними лишь собственными мыслями, которые работали против своего создателя. Ему не страшно, но до жути обидно и некомфортно, отчего Осаму берёт наконец руку Чуи в свою и сжимает почти отчаянно, чтобы тот уж точно никуда не пропал. — Ты в порядке? — шепчет Чуя, сжимая руку Осаму в ответ. — Лучше, чем когда-либо. Осаму тихо смеётся и наконец открывает глаза, но всё ещё не поворачивает голову к Чуе. Ему достаточно видеть его силуэт лишь краем глаза и наслаждаться его присутствием здесь, достаточно держать его за руку, чтобы быть уверенным в реальности происходящего. Дазай почти не дышит, чтобы не издать ни одного лишнего звука. Дазай вообще не хочет сейчас чувствовать ничего, кроме прикосновений Чуи, и от этого ему становится в некоторой степени не по себе. День Осаму могло вполне испортить даже простое длительное бессмысленное рукопожатие, а Чую ему хочется держать рядом, касаться его и впитывать его всеми нервными окончаниями своего тела. Чуе это нравится, и Осаму, как только заметил это рвение, не мог отказываться от желания быть к нему до неприличия близко. Осаму не чувствовал эйфории от тепла чужого тела, но Чуя не приносил ему дискомфорт, а то, как он реагирует на это — как жмётся ближе, как прикрывает доверчиво глаза, как дыхание его выравнивается и становится тише — вызывает у Осаму такую нежность в сердце, что тот и сам становится на это падок. Чуя подвигается немного ближе, и, не встречая сопротивления, протягивает руку к щеке Дазая и мягко поворачивает его голову к себе. — Посмотри на меня, — шепчет он, когда Осаму тревожно пытается отвести взгляд, — пожалуйста, — и на такие просьбы он не находит в себе силы сопротивляться. К этому времени глаза привыкли к темноте, и Чуя смог разглядеть его ещё лучше. Он останавливается на том, что смотрит в его глаза, чуть блестящие и усталые. Сперва Чуя не верит в то, что всё лучше, чем когда-либо, потому что Дазай кажется ему таким же как и всегда, но теперь он сидит перед ним, смотрит ему в глаза, словно удерживает этим, совсем уязвимый и доверчивый, но уже без той тяжести, которую Чуя видел раньше в его грустной улыбке и затуманенном взгляде. — Он бы гордился тобой. — Надеюсь. Этот концерт был... — Он бы гордился тем, что ты уволился. Думаю, Одасаку всегда хотел этого для тебя, поэтому всегда был рядом с тобой, когда тебе приходилось садиться за фортепиано. Он верил в тебя. Теперь наконец-то можно сказать, что всё было не зря. — Не считаешь, что я поступил глупо? За эту работу люди друг другу глотки рвали, а мне она досталась без всяких потерь. — Я провалился на вступительных экзаменах в музыкальный колледж три раза. Параллельно с этим я подавал документы в кулинарный колледж и юридический, куда меня с удовольствием приняли, но вместо того, чтобы пойти учится тому, что будет приносить мне неплохие деньги не самым изматывающим для меня трудом, я потратил два года, сидя дома и готовясь заново и заново к вступительным экзаменам. Мори помогал мне всё это время, но с самого же первого экзамена сказал, что меня будут судить с особой строгостью. Но я всё равно пытался, потому что это было то, что мне нравилось. Думаешь, я поступил глупо? Осаму смеётся, отводя взгляд и слегка потирается щекой о руку Чуи, на что тот с улыбкой закатывает глаза и тяжело вздыхает. — Ты самый смелый человек, которого я знаю, Чуя-кун. — А ты — самый глупый. Давай не будем об этом сейчас. Не хочу думать о музыке. — Как пожелаешь, — Осаму отводит руку Чуи от себя, но прежде, чем тот успеет возразить, заводит свою руку ему за спину и притягивает ближе, утыкается носом в его мягкие волосы, уже совсем растрёпанные после тяжелого дня, и еле касается губами его лба, почти целуя, — но я был уверен, что у тебя будет много вопросов. Всё же... — Завтра утром. Замолчи. Не будем об этом. Дазай усмехается, и наклоняется чуть ниже, целуя Чую в приоткрытые губы, на что тот тоже смеётся прямо в поцелуй и вновь располагает руки на его щеках, не давая отстранится. Осаму всё делает вопросительно и аккуратно, каждым движением разведывая обстановку и, устанавливая зрительный контакт, безмолвно спрашивает «можно?»; Осаму беспокоится, потому что до сих пор думает о правильности своих чувств, но когда Чуя сам углубляет поцелуй и вполне однозначно даёт ему понять, что устал терпеть, когда кусает его за нижнюю губу, Дазай сдаётся. Его переполняет всеобъемлющая нежность, которая отдаёт покалыванием в кончиках пальцев и туманом в голове, его переполняет желание сделать Чуе приятно, ещё больше показать, как он влюблён и как он благодарен. Чуя разделяет это желание, ему хочется того же, но Осаму останавливает его, когда тот спускается руками к плечам, а после проскальзывает к пуговицам рубашки; тогда Дазай проходит в более активное наступление и лёгким, но вполне требовательным движением толкает его на кровать и ложится рядом. Чуя смотрит на него удивлённо и недовольно, но следовало ожидать, что Осаму всё ещё не видит себя, не чувствует себя и не признаёт возможность быть настолько же любимым; Чуя перестаёт напирать и снова зарывается рукой в его волосы, решив пока что не тревожить и без того обеспокоенного Осаму, и тот этому невероятно благодарен — он со спокойствием выдыхает — Чуя с удивлением же отмечает, что дыхание у того почти не сбилось, пока сам он еле как мог отдышаться — и пробирается пальцами к пуговицам его рубашки. Когда та оказывается распахнута, Чуя чувствует сначала приятный холодок воздуха, а затем и чёткий лёд тонких пальцев, прошедшихся снизу вверх, останавливаясь на вздымающейся груди. Он касается его с трепетом, медленно и еле заметно, и наслаждается реакцией, с восторгом разглядывая лицо Чуи — как же жалко, что они не включили свет, потому что Осаму бы не меньше наслаждался и его раскрасневшимися щеками. Он, впрочем, и сам чувствует подступивший к лицу жар. — Будешь медлить — сделаю всё сам, — шепчет Чуя, выглядывая из под подрагивающих ресниц. Осаму усмехается, но послушно спускается рукой к брюкам, откуда сперва отстёгивает подтяжки, а затем и одним движением расстёгивает пуговицу. Губами он в это время мягко касается нежной кожи на шее, даже не целует, просто проводит ими чуть ниже, к ключицам, и когда слышит резкий вздох, прикусывает. Чуя хмыкает, но на возмущение это не походит, поэтому Дазай, вновь убедившись, что всё идёт как надо, спускается к его груди, где оставляет ещё пару поцелуев-укусов, а вместе с этим вслепую и вовсе стягивает с него брюки так, чтобы ничего не мешало ему бесцеремонно залезть руками в бельё. Чуя и вовсе перестаёт дышать, двигаться и подавать хоть какие-то признаки жизни, лишь неверяще смотрит вниз на то, как рука Осаму обхватывает его член. Контраст создаётся невероятный — Чуя совсем горячий, а внизу ещё и ощутимо мокрый от обилия смазки, в то время как Осаму всё ещё холодный, как мертвец, будто в происходящем он и вовсе никакого участия не принимает. Пальцы у него длинные, обхватывают почти всю длину, и лениво скользят вверх и вниз, ещё больше размазывая вязкую жидкость, и это приводит Чую в чувство — он вспоминает о необходимости вздохнуть и с неясным стоном глотает ртом воздух. Дазай остался вполне удовлетворён реакцией и, несильно сжав пальцы вокруг, уже куда увереннее и чуть быстрее продолжил его ласкать. Первые несколько мгновений Чуя покорно отдавался ощущениям, которые находили отклик в абсолютно каждой клеточке его тела слабым током, но затем, когда прошло время и туман в голове рассеялся, он осознал, что находится в таком положении одному нечестно и в какой-то степени подавляюще, поэтому он, подавив в себе рвущийся наружу короткий стон, перехватил руку Осаму и заставил посмотреть на себя. Тот замер, а в глазах читалось удивление — он же следил за тем, чтобы всё было хорошо, так что не так? — но Чуя тут же свободной рукой притянул его за шею к себе, коротко, но глубоко и полюбовно целуя. — Почему я один должен лежать здесь смущённый и раздетый? Хочу, чтобы разделил это со мной, Осаму, — шепчет он в поцелуй, на что Осаму тяжело вздыхает и слегка отстраняется. — Как пожелает Чуя-кун. Дазай вновь коротко целует его, а Чуя, услышав желанное разрешение, всё ещё не отрываясь от Дазая полез рукой вниз, неуклюже расстёгивая ему ремень. Через ткань брюк нащупывался выпирающий бугорок, и Чуя победно усмехнулся, поглаживая его — совсем уж безучастный вид Осаму заставлял Чую сомневаться, не зря ли вообще они это затеяли, но теперь с чистой совестью он продолжал толкаться в руку замершего на мгновение Дазая; параллельно с этим он не отрывался от его уже в кровь исцелованных губ и наконец избавился от перегородки в виде белья и также аккуратно, повторяя действия Дазая, на пробу обхватил рукой его член, еле ощутимо проводя по длине кончиками дрожащих пальцев. Осаму наконец оторвался от поцелуя и тяжело выдохнул. Чуя обвёл большим пальцем головку, растирая по ней смазку, и рука Дазая по инерции сжала чуть сильнее, ощутимее, и Чуя, прижавшись ближе, уткнулся носом ему в шею и коротко, но громко простонал. Они оба сбивались с ритма, двигаясь отрывисто и с разной силой, поэтому через пару минут неловких фрикций Осаму мягко отвёл его руку от своего члена и, под недовольный взгляд, придвинулся ещё ближе. — Давай лучше попробуем так, — прошептал он мягко, обхватывая оба их члена разом и прижимая их друг к другу. Чуя не протестовал, судя по тому, что мог бы громко и ясно возмутиться, но не стал, а снова уткнулся ему в шею, пока Дазай нежно целовал его волосы. Чуя толкнулся ему в руку, давая сигнал, и Осаму послушно провёл рукой вверх-вниз, и, следуя примеру Чуи, так же толкаясь бёдрами так, чтобы создать ещё больше трения. У Дазая, честно говоря, больше всего замирает сердце лишь от вида Чуи в этот момент, который потерял всю свои решительность и грубость, оставшись наконец-то с ним на равных, и его сводит с ума то, как он стонет, то тихо и протяжно, заглушая всё это, закусывая его рубашку, то громко и коротко, когда Дазай с нажимом проводит пальцем по головке. Месяц назад Осаму, застав Чую пьяного в туалете клуба, который вот-вот отсосал бы Тачихаре, подумал, что в вопросах постели Чуя даже не пискнет, будет резким, грубым и почти что агрессивным, выплёскивая эмоции; он думал, что тот не слишком-то знаком со стыдом и что должно быть он, будучи на взводе, не один раз находил себе партнёров на одну ночь. Дазай не знал, то ли он настолько сильно в нём заблуждался, то ли для Чуи он совершенно исключительный и донельзя близкий человек, раз он доверяет ему настолько, что позволяет себе быть уставшим, быть стыдливым и быть любимым. Зато он знал, что он себя чувствует именно так — совсем смущённый, с затуманенными мыслями, и, опять же, любимый. Чуя в самом деле никогда не решал проблемы таким способом слишком часто, как придумал себе то Дазай — времени у него всегда было только на тихую злость в стенах своей комнаты и на небольшой погром, а произошедшее с Тачихарой скорее исключение, чем правило, и тогда он преследовал в этом цель почувствовать себя хоть на несколько минут нужным и даже желанным, при этом чувствуя себя лидером ситуации. Раз за разом ему это не удавалось, а теперь не было нужды. Он и без того нужен Осаму, думает он, раз Дазай совсем уж очевидно пытается избежать ласк с его стороны, но ему было достаточно взглянуть на его влюблённое лицо, чтобы просто оставить всё как есть. Чуя бы даже пошутил про то, что у него вот-вот кровь носом пойдёт, а в глазах наверняка зрачки в форме сердечек, просто в темноте не видно, но Дазай с каждой минутой ускорялся, и Чуя решил, что если эту шутку он простонет томным голосом, должного эффекта не возникнет. Чуя почувствовал, как мягко стало тянуть внизу живота, и с каждой секундой это ощущение усиливалось, подступая к подрагивающему члену, и он положил свою руку на руку Осаму, замедляя. Дазай недоумённо посмотрел на Чую — сам он тоже был очень близок, и как же жестоко с его стороны было отсрочить финал. — Если так и продолжишь, то я кончу прямо на твой дорогущий дирижёрский костюм, — выдохнул Чуя охрипшим голосом, — следовало... — Я же больше не дирижёр, так какая разница? — усмехнулся он, мягко отодвигая руку Чуи, и продолжил в своём прежнем ускоренном темпе. Минуты хватило, чтобы предсказание Чуи сбылось, и он, затаив дыхание и закрыв глаза, кончил, запачкав рубашку Дазая и его руку; ещё пару движений и Осаму тоже достиг пика, но совершенно не изменился в лице, лишь тяжело вздохнул и, подождав пару минут, пока Чуя отойдёт, вытер их рукавом своей рубашки — всё равно же уже испачкалась — после чего и вовсе снял её, откинув в угол комнаты; Чуя тяжело дышал, а глаза его всё ещё были затуманены, но он чувствовал, как кровать прогнулась от веса Осаму, вновь лёгшего рядом, и придвинулся ближе, протягивая руки и обнимая его. — Спасибо, Чуя, — Осаму обнимает его в ответ, — что любишь меня. И я люблю тебя, Чуя-кун. Чуя не хотел произносить в ответ ни слова, поэтому просто тяжело вздохнул и закрыл глаза. Вряд ли он бы связал слова во внятное осмысленное предложение, да и если бы смог, то Чуя думал, что это бы не звучало убедительно — он чувствовал, что быстро бьющееся от пожара в груди сердце требует огромной поэмы, целого монолога на несколько страниц, чтобы выразить всё в полной мере, ничего не утаив, потому что Осаму только такого и заслуживал. Не говоря ни слова, пожалуй, он хотя бы через лёгкие касаниями рассказывал ему этот монолог, и Осаму, он не сомневался, понял бы. Чуя невесомо проводит пальцами по его спине и недовольно выдыхает, когда тепло чужого тела прерывается полосой бинтов. Ему хочется снова спросить, но теперь ему кажется, что он и без того знает, зачем ему это. Но вопросы насчёт Осаму вообще никогда не заканчивались, поэтому Чуя мысленно интересовался, откажется ли он от них в ближайшее время, будет ли достаточно такого крутого разворота в его жизни для этого; он перебирает ткань верхнего истрепавшегося слоя бинтов, и думает о том, что хочет взять на себя ответственность за него. Осаму слегка наклоняется и целует его в макушку, шепчет что-то неясное, но очень нежное, а Чуя перестаёт задаваться миллионом вопросов, когда улавливает в этом шёпоте настоятельное «спи, Чуя-кун». Словно по сигналу, Чуя расслабился и почувствовал, как проваливается в сон под сладкой тяжестью дня. Дазай уснул только через час, глядя всё это время в темноту перед собой.

***

Проснувшись, Чуя лениво потянулся и хотел протянуть руку к Осаму и обнять его, но к своему удивлению место рядом с ним оказалось пустующим. Нехотя раскрыв сонные глаза и перейдя в сидячее положение, он осмотрелся вокруг. На стуле перед пианино он обнаружил свои аккуратно сложенные вещи, и, взглянув на себя, приподнимая одеяло, тяжело вздохнул. Он представлял, что поедет за Осаму после концерта, чтобы морально его поддержать, но у него не промелькнуло даже мысли, что моральная поддержка может выражаться и в этом. Тем не менее, он помнил Осаму довольным, а значит свою цель он выполнил, поэтому с чистой совестью он встал и неспешно натянул брюки. Те совсем неудобные для домашнего пользования, но Чуя, покосившись на шкаф Осаму, подумал, что идея с длиннющими штанами этой шпалы будет не самая лучшая. Рубашкой он пренебрёг — уже не совсем чужие люди. Как только он вышел из комнаты, то неторопливо потянулся и зевнул, и, пройдя на кухню, застал Дазая, одетого в уличную одежду и раскладывая по столу продукты из двух огромных пакетов с символикой ближайшего супермаркета. Чуя проскользнул ближе, почти вплотную, и выглянул из-за его плеча. Осаму усмехнулся и, отложив яблоко, которое вертел в руке, развернулся лицом к Чуе и коротко его поцеловал. — Я не разбудил тебя? Я как раз только пришёл, — говорит Осаму, заправляя Чуе выбившуюся прядь волос за ухо. — Нет, — вздыхает Чуя, подавляя зевок, — ты-то зачем встал ни свет ни заря?.. Магазин-то хоть успел открыться, или ты так вломился? — Зашёл с открытием, ха-ха. В прошлый раз ты сказал, что мне нужно прикупить что-то кроме лапши быстрого приготовления. Я и купил, но... немного растерялся, — он почесал затылок и обернулся к столешнице, где уже была разложена половина продуктов, и Чуя вместе с ним внимательно разглядывал купленное. Была и различная крупа, вроде гречки, риса и трёх видов макарон, были фрукты и овощи, пару пакетов молока и масла, два десятка яиц и три буханки разного хлеба, а потом, заглянув в пакет, нашёлся и замороженный фарш и куриные окорочка, там же зелень и несколько бутылочек питьевого йогурта. Из второго пакета, чуть поменьше, Чуя с задумчивым хмурым взглядом вытащил две бутылки вина, — вчера мы обсуждали, что ты можешь приготовить на завтрак. Теперь можно приготовить что угодно. — Далеко не что угодно, — фыркнул Чуя, и, взяв сперва молоко, начал раскладывать продукты в холодильник. Дазай тоже не стоял без дела и складывал крупы в вечно пустые ящики, — ничего сложного из этого не сделаешь, но, думаю, тебе будет в самый раз. — Я всё равно не люблю сложные блюда и... — Я имел ввиду, что тебе будет несложно их готовить, Осаму, — смеётся Чуя, пока Дазай с возмущённым и излишне драматичным взглядом оборачивается к нему, роняя обратно на столешницу рис, — ну, ты же теперь безработный, а не я. Когда у меня будет время для тебя готовить? — Жестоко, Чуя-кун! Обрекаешь меня на голодную смерть! — вскрикивает он, пока его возлюбленный заливается смехом, опираясь на холодильник. Осаму смотрит на него при этом с особой теплотой. — Я научу тебя всему, что знаю, не волнуйся, — улыбается Чуя и подходит к Дазаю, забирая наконец упавший рис и ставя его на место, пока Осаму, закатив глаза, тяжело и печально вздыхает. Пока Чуя тянется к верхней полке и закидывает туда упаковку, Дазай встаёт сзади и, наклоняясь, кладёт свой подбородок ему на макушку и приобнимает, — мне бы в самом деле хотелось делать это вместе. Да и потом, я же не всегда здесь. В остальное время ты с твоими умениями и в самом деле умрёшь голодной смертью. — Как же, а лапша? — Я позабочусь о том, чтобы тут не осталось ничего подобного. Дазай молчит, но хмурит брови и поджимает губы, а Чуя делает вид, что всё так, как и должно быть, и, закончив наконец всё раскладывать, оставил на столе только несколько продуктов. В самом деле, усмехнулся про себя Осаму, Чуя не шутил — как минимум час они провели на кухне, пытаясь приготовить оладьи. Чуя долго объяснял теорию, делился полезными советами, и, будучи полностью уверенным, что его внимательный слушатель всё запомнил и точно ничего не испортит, он всё же подпустил его к продуктам и, дав чёткие указания, позволил действовать. Через некоторое время перед ними на столе возвысилась тарелка со стопкой оладий, на которые оба уставились со скептическим взглядом. Подгоревшие и совсем плоские. Чуя смотрел и удивлялся, что за всё это время они ни разу не поругались. — Это же съедобно? — спросил Осаму с нервной улыбкой. Он наклонился к потенциальному завтраку ближе и прищурился, рассматривая верхний оладушек, и ткнул его пальцем. В прочем, ощущалось не так, словно сейчас это прыгнет на него и попытается сожрать. Это уже радовало. — Ну... Не попробуем — не узнаем, — сказал Чуя, на что Дазай решил действовать и, наконец, узнал, что он не совсем безнадёжен в готовке. Это не захотелось выплюнуть сразу, а после десятка секунд задумчиво разжёвывания Осаму одобрительно кивнул и сказал, что это самое лучшее, что он когда-либо делал на этой кухне. Тогда Осаму с энтузиазмом принялся накрывать на стол, и Чуя, наблюдая за всем этим со стороны, счастливо улыбался — его возлюбленный суетился на кухне, солнце, которое не показывалось вот уже неделю, прогоняло холод конца ноября и мягкими лучами проникало через слегка приоткрытые жалюзи, а в комнате стоял аромат оладий, домашний и уютный. Чуя не позволял себе создать вокруг себя комфортную атмосферу, но сейчас он чувствовал себя слишком гармонично, чтобы отказаться от этого. Ему нравится быть счастливым. Ему нравится быть счастливым с Осаму. Когда Осаму с радостной улыбкой уведомил его, что всё закончил, Чуя прошёл к столу, и с ходу взял первый оладушек. В самом деле, съедобно и почти даже вкусно, а все те ошибки, что сплошным текстом мелькали в его голове, он старательно подавлял позитивными мыслями. В конце концов, Чуя улыбнулся ему и заявил, что Дазаю ещё многому предстоит научится, раз теперь он знает, что Осаму не безнадёжен. — Но я всё равно надеюсь, что ты хоть иногда будешь готовить что-то своё, Чуя-кун, — произносит Осаму с нотками печали в голосе, — мне очень понравился тот омлет, что ты готовил в прошлый раз. — А куда я денусь, — смеётся Чуя и, как только слышит звук закипевшего чайника, нехотя встаёт, чтобы налить себе чай, а Дазаю кофе, — мне кажется, учиться будет не так сложно. Мори будет не до того, чтобы ловить нас после пар и заставлять заниматься до потери сознания. — Не волнуйся, он просто будет заставлять вас заниматься до потери сознания в оркестре, — Осаму притупил взгляд и замолчал, пока Чуя не поставил перед ним кружку, до краёв заполненную дымящимся крепким кофе, — не перетруждай себя. Это того не стоит. — Ага, а если я не... — Когда я сказал Фукудзаве рассмотреть твою кандидатуру, я ни на капли в тебе не сомневался, а он в свою очередь согласился, потому что не сомневался во мне. Ты так много работал, Чуя-кун, ты уже это заслужил. — С тебя всё равно ещё два урока. До прослушивания я предпочту ими воспользоваться. — Как скажешь, Чуя-кун, — Осаму пытается сдержать гордую улыбку, но он, кажется, и вовсе сияет изнутри, — мне тоже это понадобится. А потом я вернусь к работе в том ресторане. И, может, в парочке других. А как потеплеет, будем вместе ходить на набережную и играть там, — он всё же тепло смеётся и, залпом допивая кофе, кладёт руку на стол и протягивает её к Чуе. Он аккуратно протягивает в ответ свою и мягко проводит своими пальцами по пальцам Осаму перед тем, как с силой сжать его руку. Ничего не будет легко, и то, что вчера казалось Чуе счастливым разрешением, сейчас открылось ему тревожащим началом чего-то страшного и тяжёлого. Но пока рука Осаму сжимает его, сомнения не имеют над ним власть.