moll

Прекрасное утро закончилось для Дазая, как только Чуя изъявил желание появиться сегодня в колледже. Осаму со спокойной душой наслаждался своим нынешнем положением безработного и беззаботного человека, которому никуда не нужно торопиться, и о том, что сегодня рабочий день, он и вовсе не задумывался; Чуя, кажется, и сам забылся в размеренных разговорах и ленивом завтраке, пока его телефон не стал разрываться от многочисленных уведомлений, и от одного взгляда на них Чуе становилось не по себе от убийственной ауры Рюноске. Уже через пятнадцать минут после его сообщений от Чуи и след простыл, и Осаму успел лишь насилу всунуть ему немного денег на такси, а после остался совсем один, стоя посреди коридора и упираясь взглядом в дверь. Дазай потянулся, зевнул и прошёл к дивану в гостиной, куда не глядя завалился и устремил взор в потолок. Диван для долговязого Осаму был куда более неудобным, чем для Чуи, подумал он, когда почувствовал боль в шее от твёрдого подлокотника, да и свешивающиеся за край ноги лежали совсем уж неудобно. Когда-то Дазай частенько спал на этом диване, оправдывая себя тем, что от усталости он не может пройти до кровати после тяжёлого рабочего дня, ведь стоило ему перестать врать себе об этом, так в беспокойном тревожащем сне чёрный человек без сомнений напомнил бы ему настоящую причину. Дазай бы проснулся, чувствуя, как в теле ноет каждая косточка, недовольно кривился бы при каждом движении, но избавился бы от гложущей его вины, которую по полочкам раскладывал ему каждую секунду жизни чёрный человек. Осаму потянулся до хруста в конечностях и зевнул ещё раз. Неудобно и больно, и ему это, очевидно, не нравилось, но в этот раз по-особенному. Ещё одно последствие — он больше не чувствовал вину. Не в полной мере, конечно, но ему определённо не доставляло мазохистского удовольствия быть мучеником, у него забрали это право, и Дазай мог только молча этому подчиниться. Ему это странно и непонятно — с Чуей его квартира казалась наполненной жизнью, здесь наконец-то появился человек, полноценный человек, Осаму казалось, что он сам поменялся, но теперь его снова нет. Снова пусто, снова бесчеловечно и безжизненно, но за эту ночь произошло кардинальное изменение. Теперь это ещё и пугало. Он уже очень давно не чувствовал страха.

***

много-много лет назад...

— Мори-са-а-ан... — протянул Осаму устало, вытягиваясь как может на крохотном стульчике перед фортепиано, и неспеша принялся разминать руки, хрустя пальцами и чувствуя в них ноющую боль. Дазай не устал от самой игры, в отношении фортепиано это чувство ему почти что незнакомо, но один и тот же пятнадцатисекундный отрывок, сыгранный им порядка сорока раз, начинал с невыносимой болью звучать под его неумелыми руками. — Если ты в самом деле сможешь сделать всё как следует, то давай всю партию целиком. Иначе ещё минут десять беспрерывно будешь играть это, пока от зубов отскакивать не будет, — отчеканил Огай как приговор, на что Дазай снова выпрямил спину и опустил руки на клавиши. Не успело прозвучать даже первого аккорда, как ноты перед юношей пропали, и Осаму исподлобья взглянул на забравшего их мужчину — растрёпанного, выглядящего не лучше мёртвого, который с улыбкой прошептал Дазаю подождать одну секунду, пока сам чёркал карандашом в нотах. — Ода-сан, вы... немного не вовремя, — ровным тихим голосом возмутился Мори, подходя к работающему метроному на пианино и выключая его, — если прервать Дазай-куна сейчас, у меня не будет гарантии, что не придётся начинать всё заново. — Примите мои извинения, Мори-сан, но я обнаружил ошибку в записях. Если немедленно не исправлю её, то Дазай-кун в любом случае будет играть всё неправильно. Не думаю, что это будет критично в игре с оркестром, но всё должно быть доведено до идеала, разве вы не согласны? Небольшая оплошность не будет слышна обывателю, но когда найдётся кто-то, кому есть дело до каждого звука, до каждого сказанного ими слова, пьеса перестанет быть хорошей. Дазай ни слова не произносил, но внимательно слушал. Он опустил взгляд на фортепиано, на клавишах которого всё ещё лежали его пальцы, готовые прожать первый аккорд. Так не к месту они смотрятся, думает Осаму и кривится, но мысль пропадает, когда к нему возвращаются ноты с небольшими коррективами и обилием новых итальянских слов, и ему думается, что теперь-то у него точно всё получится; он тянется к метроному и настраивает его на нужную скорость, смотря вслед уходящему Одасаку, ожидая, когда дверь в концертный зал наконец-то за ним закроется. Этого не случилось — Мори подал голос и привлёк внимание и Осаму, и Оды. — Ода-сан, разве вы не желаете остаться? Вы, как автор, явно увидите больше ошибок, чем я. — Я бы с удовольствием, — тяжело вздохнул Одасаку, — но боюсь, вы сами загрузили меня работой настолько, что у меня не найдётся свободной минутки. Я сейчас как раз занимаюсь другой партией, не хотелось бы отвлекаться. — Одасаку, может... — подал голос Дазай, с воодушевлённым взглядом привставая с места. Мори же быстро умерил его пыл строгим взглядом и грозным приказанием немедленно сесть и замолчать, на что Осаму недовольно нахмурился, но затыкаться не планировал, — я загляну после репетиции? — Я буду в своём кабинете, — Одасаку кивает ему с тёплой улыбкой и наконец выходит из зала, оставляя Дазая наедине с учителем. Они пересекаются взглядами, и Дазай пытается разглядеть самое дно всей той ярости, которая бушевала во взгляде Мори. Лицо его, тем не менее, оставалось спокойным, не дрогнуло ни единого мускула — только резко потемневшие глаза заставлял Осаму спешно развернуться к фортепиано. Он вновь кладёт руки на клавиши, поглядывая на ноты, и тяжело вздыхает, перед тем как вступить. Первый аккорд так и не звучит — прерывается голосом Мори. — Дазай-кун, — начал он, отвернувшись от Осаму, — Ода-сан очень к тебе предрасположен, и я не могу не признать, что с его произведениями ты справляешься. С остальными, если дать тебе время, пожалуй, тоже, но давай признаем — ты сыграешь из рук вон плохо, когда закончится детство, закончатся подачки и ты окажешься в условиях всех музыкантов нашего оркестра. Я никого не жалею, и с каждым днём всё больше и больше разочаровываюсь в том, что ты — исключение. — Все участники вашего оркестра тоже начали играть здесь, будучи школьниками? Мори смеётся, а на лице его на долю секунду проступает теплота, вот только Осаму от этого настораживается и поджимает губы в напряжении. — Дазай-кун, знаешь, почему я согласился с Фукудзавой-доно о том, что ты должен иногда подыгрывать нам в оркестре? Почему вожусь с тобой, как с малым дитём? — Мм... Потому что вы по образованию педагог и вас тянет к нравоучениям? Не думаю, что музыканты позволяют обращаться с собой, как с неопытными студентами. — Ох, Дазай-кун, они позволяют, — заливисто смеётся он, а Дазай фыркает и отводит от Огая взгляд. Осаму знает, что имеет ввиду Мори под этим смехом, отчего он сжимает кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу, — но ты феномен. Я не так придирчив к тебе, как ты думаешь, потому что я взял тебя в первую очередь потому, что ты сам к себе до невозможности придирчив. Задумайся, Дазай. Ты останавливаешься после ошибки до того, как я скажу тебе о ней. У тебя абсолютный музыкальный слух, и я, честно признаться, ещё такого не встречал. — Вы уже не в первый раз говорите об этом, Мори-сан. Я не собираюсь менять своё мнение. — Я говорю тебе, как твой наставник, как, может быть, друг. Ты можешь целую вечность играть на фортепиано, добившись хорошего уровня, но по итогу это не принесёт тебе никаких плодов. А можешь уже сейчас признать, что ты не музыкант, и подать документы на факультет дирижирования в конце года. Тогда ты добьёшься идеального результата. Твоему слуху я могу только позавидовать, и как дирижёр могу сказать, что тебе нужно не так много усилий, чтобы меня превзойти. Подумай об этом на досуге ещё раз. На сегодня закончим. Осаму не произносит ни слова и аккуратно закрывает крышку фортепиано, старательно унимая дрожь в пальцах. Он слышит, как захлопывается дверь в концертном зале, и, оставшись наедине с собой, позволяет наконец опустить голову, сгорбится и громко выругаться. Дазай сильно сжимает челюсти, громко дышит и ещё пару минут неподвижно сидит. Мори говорит это не в первый и не во второй раз, Осаму уже даже не злится и не расстраивается, но за каждым новым словом Огая прослеживается здравый смысл, и это ему не нравится. Ну не может же быть так, что существует то, чему нельзя научиться. Невозможно же никогда не достичь вершины — если Осаму будет достаточно стараться... то просто найдёт новый изъян. В конце концов Дазай встаёт с места и, наспех схватив со стула у входа пальто, выбегает из театра. Ему нравится оркестр Юкити, а здешние музыканты относятся к младшему товарищу с пониманием и очень радостно воспринимают любое его появление, сам Фукудзава тоже почти по-отцовски наставляет Осаму на нужный путь и даёт уникальные возможности. Они все возлагают на него надежды — мальчик с уникальнейшим музыкальным слухом, мальчик гений-теоретик — и Мори, осыпавший его всеми этими титулами первое время, теперь обернул их против него. Осаму может быть плохим пианистом — что же, не всем дано — но никогда не позволит себе быть плохим членом оркестра Юкити. Его единственного пристанища. Единственной семьи.

***

Состояние полудрёмы стремительно покинуло Осаму в одну секунду так, что тот даже не успел сразу вспомнить, где находится, отчего резко приподнялся и перешёл в сидячее положение. Он протёр рукой глаза, проморгался и осмотрелся. Всё было хорошо. Страх, окутавший его сон, так же стремительно отступал, и через пару минут Дазай тяжело вздохнул и отогнал от себя тревожащие мысли. Дазай не уверен, спал ли он вообще или всё это привиделось ему в помутнении сознания — с того момента, как он улёгся на диване прошло не больше пятнадцати минут. В любом случае, Осаму не хотелось бы почувствовать это вновь, поэтому он поспешно встал и промотал пару кругов по гостиной, после чего взял в руки телефон, лежащий на кофейном столике, и продолжил ходьбу уже с ним в руках. Глядя на уведомления, Осаму сперва хмурился, когда стало ясно, чем он обязан такому резкому пробуждению, а затем его сердце начало ощутимо биться реже, спокойнее. «Если вдруг ты беспокоишься, то я уже добрался.» Осаму хотел написать Чуе сам чуть позже. Может быть, даже заботливо перед его уходом попросил бы написать ему, как доедет — не совсем потому, что беспокоится, скорее просто ради ощущения его присутствия рядом — но это совсем вылетело у него из головы. Он прочитал сообщение ещё раз, отправил в ответ пару сердечек и предложил забрать его с занятий, но Чуя мгновенно написал ему, что не стоит и у него запланированы некоторые дела. Дазай усмехнулся и покачал головой. Это только ему сейчас нечего делать. Обернуться это могло достаточно плохо. Сообщение Чуи было не единственным, и, выйдя из диалога с ним, Осаму столкнулся с тремя новыми сообщениями от Акико. Открыв их, перед ним предстали три огромных пласта текста, даже не вчитываясь в которые у Дазая пробежали мурашки по спине. Как обычно до ужаса серьёзна. Акико разошлась не на шутку, особенно после того, как Осаму бесцеремонно проигнорировал её звонки — она стала пытаться связаться с ним незадолго после окончания концерта, а Дазаю было ой как не до Йосано и её нравоучений. Сначала она писала довольно холодно, уведомляя, что действия Осаму были ей ясны и она приняла его решение покинуть оркестр даже с некой радостью за друга, но с сожалением за оркестр. Она расписала то, как видит их путь дальше без него, и уведомила, что он всегда желанный гость для них всех, и он, конечно, тот ещё придурок, отказавшийся от всего, но она впервые видела, чтобы он улыбался после концерта — а значит Осаму впервые в жизни пошёл в правильном направлении. Напоследок она сказала пару слов о Чуе, и Осаму с улыбкой тяжело вздохнул, зная, что у него никогда не будет таких же проблем с Мори, какие были у него — хотя бы потому что Акико всегда будет там; по своему опыту Осаму знает, что Йосано умеет защитить. Его же всё это время защищала. Осаму хотел бы написать ей в ответ также много наставлений, но остановился на том, что отправил ей краткое «спасибо», и вновь отбросил телефон.

***

снова много-много лет назад...

Репетиционный зал пустовал очень редко, но Дазай умел ловить нужный момент, когда никого не было не то что в помещении, а почти на всём этаже, и со спокойной душой садился за фортепиано. В музыкальной школе его часто хвалили, и, вопреки словам Мори, не только за абсолютный слух или безупречное знание теории. Одасаку так вообще, услышав его игру в первый раз, задумчиво отошёл к окну, помолчал минуту и сказал, что мальчика ждёт большое будущее. Он тогда не упомянул, что для этого большого будущего придётся пройти через такого монстра, как Мори Огай, особенно в его-то раннем возрасте, но был готов всячески способствовать и помогать. Иногда Одасаку отпускал его с уроков сольфеджио — Осаму знал программу наперёд — и позволял ему играть на фортепиано в своём кабинете. Он никогда не обманывал его в том, что он талантливый и прирождённый пианист, но всячески поощрял стремление и делал множество поблажек, мягко направляя, почти по-родительски проводя с ним воспитательные и мотивационные беседы. Осаму не была нужна мотивация. Ему просто хотелось заниматься тем, что ему нравится, но будь это простым хобби, он бы не приходил сюда в семь утра в выходной. Он играл, но никогда не слышал свою музыку. Он играл и видел её структуру так, что ни малейшее лишнее движение звука не могло от него ускользнуть. Мори, заметив это впервые, отметил — у мальчишки дар. Дазай же склонял голову над клавишами от усталости и всхлипывал — это было проклятие. В момент, когда он пришёл в оркестр Юкити, тот встречал свой рассвет, презентуя всей Японии нового гения — Оду Сакуноске — чьи произведения были настолько личными для каждого, что они собирали полные залы. Одасаку рекомендовал его лично, прося хотя бы брать его на репетиции: Мори, окинув строгим взглядом Осаму, стоящего подле Оды, пожал плечами и сказал, что не имеет ничего против. Спустя десять минут репетиции Дазай прошептал себе под нос, что эти дилетанты делают всё не так — то вторая флейта отстаёт на миллисекунду, то одна из скрипок еле заметно, но детонирует — и он даже не думал, что его слова будут что-то значить. Мори же остановил музыкантов, обернулся на Осаму и, не говоря ни слова, начал всё сначала. Теперь же он прислушался, хмурился и вылавливал указанные Дазаем моменты, и, когда услышал их, снова остановил музыку и громко засмеялся. «Повтори им то, что ты сказал» — сквозь смех обратился к нему Мори; Дазай сперва сомнительно переглянулся с самим дирижёром, а затем и с музыкантами, после чего встал и ровно отчеканил — это и это не так, переделать. Тогда Дазаю позволили сесть за фортепиано и даже играть на репетициях — постоянного пианиста оркестр Юкити в тот момент не имел и пользовался приглашёнными, но те радовали своим присутствием далеко не на всех репетициях — а после них Мори часами изматывал его игрой за инструментом. Если Дазаю хотелось стать частью оркестра Юкити, придётся работать, и уже не только мозгами. Поэтому он здесь сейчас, играет, пока возможно хотя бы на время избежать комментариев Мори, пока не заболят руки и спина. В общем-то, Осаму вынослив и способен часами сидеть за пианино, но не терпелив, отчего ему всегда хотелось взяться за что-то интересное, покрупнее, посложнее. Такое он тоже не мог взять под надзором преподавателей, зная, что те если что силой оттащат его от инструмента. Так и возникают все заболевания рук, знает Осаму, но мнительный голос в голове добавляет, что зачем ему вообще руки, не умеющие играть? В том возрасте Осаму был чересчур легкомысленным. Ему повезло, что он так и не столкнулся с ужасающими последствиями. Осаму играл в одиночестве и был сам себе судья и палач, но ровно до тех пор, пока в коридоре не раздались отдалённые шаги. Стук каблуков о пол звучал всё ближе, и пальцы Осаму замерли на клавишах, но не отпустили, и последний аккорд всё ещё звучал тонкой стрункой, когда дверь репетиционной открылась, а в проёме замерла вторая флейтистка оркестра. Она смерила его серьёзным взглядом, а затем прошла внутрь, крепко сжимая в руке флейту. Дазай не произнёс ни слова и глянул на неё усталыми глазами. Йосано Акико, флейтистка, которая каждый раз выслушивала ругательства Мори из-за чересчур внимательного Дазая, стояла перед ним и понимала мальчишку как никто другой. — Мне нужен аккомпанемент, — произнесла она ровно, вставая сбоку от него. — Мори-сан ещё не пришёл? Он мог бы с этим помочь, — вздыхает Осаму. Акико смотрит на него пару секунд молча и неподвижно, после чего позволяет себе звонко рассмеяться, а Дазай хмурится, и вот-вот бы высказался чуть менее почтительно, чем следовало бы; перемены в лице Дазая заметны хорошо, и Акико чуть наклоняется, чтобы посмотреть в его глаза. Ему казалось, что она просто хочет помериться с ним, чей же хищник страшнее, но она глядела на него мягко, с блеском в усталых глазах, и Осаму впервые почувствовал, что не все здесь представляют для него угрозу. — Я хочу, чтобы аккомпанировал ты, Дазай-кун. Мне нужен кто-то, кто будет молча играть и в случае чего не назначит мне дополнительные часы репетиции вне рабочего времени. — Не боишься, что я не смогу играть молча? — Это тебе следует бояться, что ты не сможешь играть молча, — улыбается она ему всё ещё, к удивлению, по-доброму, и выпрямляется, расправляет плечи и передаёт Осаму нужные ноты. Когда Акико заканчивает расставлять ноты и для себя на пюпитре сбоку от фортепиано, то наконец подносит к губам флейту и делает ей аккуратный взмах перед первой нотой — тогда Осаму тоже начинает играть, мягко надавливая на клавиши. Дазай чувствует, как трещит мир вокруг него, как остаётся два потока звука, окутывающие его и Акико, закручивающиеся в замысловатые узоры, которые пока что у него под контролем, но он с тревогой в сердце смотрит на секунду вперёд, где оба потока разрушаются от малейшей ошибки, сталкиваются и приводят к разрухе всего вокруг них. Эта самая следующая секунда будто бы и не наступает, пока Осаму гладко всё ведёт почти что грубой силой, сковывая своё тело адским напряжением. Фортепиано и флейта идут ровно, шаг в шаг, и в конце концов Осаму выигрывает войну, сдерживает поток звуков, и со вздохом облегчения как ошпаренный отнимает руки от клавиш по окончанию. Осаму зачёсывает рукой волосы назад, распрямляется и пытается размять зажатые плечи. — Дазай-кун, — обращается к нему Акико. Он уже успел забыть про её присутствие, потому резко оборачивается и смотрит на неё вопросительно-раздражённо. Он одёргивает себя и закрывает глаза, склонив голову, — что думаешь? — Технично, — заключает Осаму. Акико же устало усмехается и мотает головой. — Я не об этом. Как звучит в целом? Мне показалось, что тебе не хватает... сентиментальности какой-то, что ли. Но ты молодец, Дазай-кун; Мори всегда говорил, что тебе тяжело играть что-то с первого раза, а то и с десятого. Но это было в самом деле технично, так что не слушай его. Он любит находить шероховатости там, где их нет, и... — Есть! Есть эти шероховатости! — вскрикивает он. Акико замолкает, и эхо голоса Дазая до сих пор отдаётся в пустом огромном зале. Ему вдруг думается, что даже Акико настроена против него, что даже ей кажется это неидеальным — сентиментальность ей подавай, да разве она нужна... Дазай осознал, что не может вспомнить, как звучала пьеса. То, что они играли две минуты назад, никак не складывалось из звуков в одну линию, а ноты с листа бумаги никак не начинали звучать в его голове снова. Он и сам замолкает, пытаясь вспомнить, о чём они играли. Тогда Акико цокает, прошептав себе под нос «так не пойдёт», откладывает флейту на ближайший стул и подходит к Дазаю, садясь на краешек банкетки рядом с Осаму. Он вопросительно выгибает брови и поднимает на неё взгляд, на что Акико просто треплет его по растрёпанным волосам и улыбается ему; Осаму не возмущается — к собственному удивлению — и даже позволяет себе аккуратно прислонится головой к её плечу. — У тебя большое будущее, Дазай-кун, не позволяй сомнениям взять над тобой верх. Ты умный малый, и только ты сам можешь решить, во благо тебе это будет или во вред, — шепчет Акико вкрадчиво, доброжелательно поглаживает его по плечу, а затем бесцеремонно встаёт, глянув на время на наручных часах. — Акико-сан, — Дазай глядит, как она собирает ноты в папку. Время близится к первой репетиции, а Мори не терпит опозданий, так что ему понятно, чего Акико так торопится, — думаете, Мори когда-нибудь снизойдёт до того, чтобы взять меня в оркестр? Она закидывает чехол с флейтой себе на плечо, в руке сжимает толстую нотную папку и уже разворачивается к выходу, как вдруг останавливается и чуть поворачивает голову, глядя на юношу. — На первом этапе прослушивания Мори-сан рассыпался в комплиментах, говорил, что я будущее их оркестра и лучшая флейтистка, которую он когда-либо слышал. А на втором для него я уже была абсолютной бездарностью. И, тем не менее, я всё ещё здесь. Как лучшая флейтистка или бездарность уж не знаю, но как почётный музыкант оркестра Юкити точно. Ты ведь тоже ему понравился, Дазай-кун. Главное не дай ему взять над собой верх. — Вы так легко говорите об этом, хотя сами, должно быть, столкнулись с его влиянием в более уверенном возрасте, чем я. — Может быть, — смеётся она добродушно, — но у меня тогда не было совсем никого, кто сказал бы, что делать с таким помешанным, как Мори-сан. А у тебя, пожалуй, есть я. Она не дождалась его ответа, отвернулась и быстрым шагом проследовала к выходу. Дазай же вновь сел за фортепиано, но теперь ему казалось, что собственный образ атланта, держащего на плечах тяжесть целого небосвода, смягчался. Расправив плечи, он вновь заполнил зал музыкой.

***

Дазай за прошедшие часы в одиночестве переделал столько всего, сколько не делал за месяцы — он перемыл всю посуду, сыграл пару этюдов, позвонил и договорился об игре вечером на выходных в том самом ресторане, а под конец даже осмелился заглянуть в холодильник и выкинуть оттуда всё просроченное, чтобы Чуя потом намеренно не подмешал это ему в еду или он случайно сам не закинул себе в салат горошек десятилетней давности, раз уж Чуя грозился его самого научить готовить. Дазай ещё никогда не чувствовал себя полным сил что-то делать, и, как назло, делать ему теперь абсолютно нечего. Ближе к пяти часам Осаму впервые в жизни постирал шторы. Ещё немного и точно бы случилось непоправимое, но телефон, лежащий в кармане брюк, почти спасительно завибрировал, и Осаму спешно открыл его и прочитал сообщение от Чуи: «Я передумал. Запланированная встреча не отменилась, но если вдруг ты надумаешь забрать меня с неё часов в шесть из того кафе за углом вашего театра...» «Конечно, Чуя-кун. Надеюсь, после этого весь вечер ты сможешь посвятить только мне? Я тоже кое-что подготовил.» Дазай ласково улыбнулся, рассматривая экран телефона, и даже недоверчивого согласия Чуи провести остаток вечера с ним хватило, чтобы он счастливо засмеялся и начал наконец подготовку к тому, что обещал. Мысль об этом посетила его только в тот момент, когда он писал сообщение, но он думает, что Чуе необязательно об этом знать. Осаму выглядывает в окно: солнце уже закатывалось за горизонт, и в самых тёмных закоулках безоблачного неба ему удалось высмотреть далёкую звёздочку, блекло и одиноко сияющую в темноте. Он задумчиво хмурится, думая, что Чуя был абсолютно прав. Отсюда почти совсем не видно звёзд.