moll

Если бы Чуе сказали, что Мори когда-нибудь перестанет преподавать, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Столько лет наблюдая за Огаем, Чуя сделал вывод: ему нравится быть педагогом, нравится слышать, как некогда режущие слух звуки флейты сменялись наконец-то музыкой. Мори упивался ощущением, когда собственноручно вылепливал из бесформенных заготовок музыкантов, и его гордость тешилась тем, что это всё — его заслуга. Преподавание давало ему это всё и даже больше, поэтому Чуя не сомневался — он ещё толкнёт слезливую речь, когда Чуя будет получать диплом, а затем начнёт взращивать новых студентов. Чуя один из первых неогранённых алмазов, которого ещё углём заметил Мори. Почему-то ему не думалось, что он может оказаться и одним из последних. Он был рад за наставника, если его новая должность в самом деле то, к чему у него лежит душа. Командовать оркестром сложно, но в этом и была вся прелесть для Мори — свернув эту гору, в нём наконец уймётся эта нечеловеческая жажда творца всего сущего. Чуя вздохнул спокойно, входя в колледж, но уже мог представить, как сильно будет биться от тревоги его сердце, когда он переступит порог театра в день его прослушивания. С порога же он заметил, как у дальнего кабинета перед преподавательницей английского, склонив голову, стоял Акутагава, что-то ей старательно объясняя. Чуя замедлил шаг: первую пару английского он благополучно пропустил, и у него не было сомнений, что именно Акутагаву попросили бы объяснить его отсутствие. Боковым взглядом Рюноске заметил идущего около стенки Чую и смерил его недовольным взглядом — того гляди и проткнёт насквозь. Через минуту Акутагава оправдался за Чую, судя по облегчённому вздоху Рюноске, и Накахара быстро проскользнул к нему. — Я ценю тебя, Чуя, но моей доброты хватит ненадолго. Так и скажу всем, кто спросит — развлекаешься с новым любовником, вместо того, чтобы изучать премьер-министров Великобритании. — Самая важная тема на третьем курсе, ты прав, — съязвил Чуя и усмехнулся, взяв под руку Рюноске и уводя его в сторону кабинета, — вот основы психологии музыкального восприятия, кстати, я бы тоже пропустил. — Я бы даже не дёргал тебя, но подумал, что на чтение оркестровых партитур тебе было бы неплохо сходить. Как мы выяснили на первом прослушивании в оркестр Юкити, ты этого не умеешь. Чуя отпустил Рюноске только перед дверью кабинета и проскользнул через толпу заходящих студентов, чтобы занять место в последнем ряду. Акутагава занял место через пару рядов от него, и Чуя, сверля взглядом его затылок, задумался. Рюноске как всегда серьёзен и ответственно подходит к работе, но Чуе казалось, что сегодняшней ночью, когда он решил навестить могилу Одасаку, ему было тяжело. Смотря на него, Чуя не разграничивал в выражении его лица светлую грусть и сожаление, и он чуть было не пошёл за ним, чтобы просто убедиться, что всё в порядке. Акутагава вообще всегда будто бы не в порядке, и это подозрительное спокойствие, эта улыбка, всё в тот момент было тенью Рюноске; Чуя никогда не знал Рюноске другим, но тогда ему показалось, что тот Акутагава, которого знал Дазай и Одасаку, на эту ночь вернулся. Этому Акутагаве было больно, но он отчаянно хотел с этим бороться. Глядя на него сейчас, Чуя хмурится и сопоставляет. Этому Акутагаве уже всё равно и он спокоен. Как покойник. Чуе вообще всё сейчас странно — ему та ночь сродни грани, пройдя через которую всё без остатка обязано поменяться. Он поменялся, Дазай поменялся, даже Мори поменялся — один Акутагава сегодня отчитывал его как прежде, как прежде холодно смотрел на мир, как прежде спокоен. Чуя думает о том, что ему хочется тоже забрать Акутагаву в оркестр: то ли чтобы самому быть спокойным и держать подле себя, то ли чтобы душе Рюноске наконец нашлось применение. Ему кажется, что это единственный человек, который и сам не знает, зачем он здесь. К чему ему вся эта учёба, к чему ему вся эта музыка? Занятие идёт полным ходом, Чуя даже умудряется что-то записывать, хотя мысли его далеко от слов преподавателя. У него проскакивает мысль, что стоило бы обсудить его переживания с Акико — она его понимает и просила обращаться, если нужна её помощь. Ему кажется, что просить за Акутагаву в оркестре Юкити не стоит, но Йосано может хотя бы натолкнуть его на мысль, что делать с проблемой Рюноске. Ему бы хотелось узнать чуть больше об Одасаку, но он не видит возможным сейчас спросить у Дазая напрямую. Он пишет Акико первым, как только заканчивается пара, и жалеет сразу же, как только нажимает кнопку отправки. Он не собирался просить её о встрече или о совете сейчас, это в его глазах самое наглое, что он мог сделать, и, может быть, просто нелепо бы спросил у неё, как дела и что она чувствует после концерта. Акико избавляет его от волнений, когда отвечает и просит о встрече сама. «Чуя-кун! Я очень рада твоему сообщению. Честно говоря, я надумывала связаться с тобой в ближайшее время. Хочешь встретиться сегодня? Мне есть, что тебе сказать.» Чуя улыбается, глядя в телефон, и его отпускает тревога. Он бегло печатает ответ, соглашаясь с предложением, и, получив адрес и время, почти что засиял, откладывая телефон в сторону. Ему комфортно с Акико, и то, что им наконец-то удастся впервые поговорить наедине, без свидетелей, ни капли его не пугало. Она поверила в него в первую их встречу, она верила в него на протяжении всего пути и до нынешнего момента. Он любил и ценил Дазая, но не мог не признать — он чувствовал особенную гармонию именно во встречах с Акико. Акико договаривала. Акико была честной. Ему очень хотелось бы когда-нибудь начать называть её старшей сестрой.

***

Чуя добросовестно досидел до конца все оставшиеся пары, и мог даже с гордостью заявить, что на каждой успел выделиться и отличиться хорошим ответом или замечательными успехами на единственной паре с практикой. Чуя всегда старался там, где считал нужным, а теперь и вовсе готов был выкладываться на двести процентов; он не чувствовал усталости, в нём открывалось второе дыхание. Ему очень хотелось на предстоящей встрече с Акико спросить, как скоро ему выдастся возможность перебежать финишную черту. Акико не теряла времени и не откладывала дела на потом. Она назначила встречу в половину пятого, в кафе на полпути от театра до колледжа и наоборот, и Чуя, не желая возвращаться домой, после окончания занятий ещё час репетировал в кабинете Коё — сама Озаки его своим вниманием обделила и ушла вести оставшиеся две пары у последних курсов. На встречу он шёл неторопливым шагом по морозной улице, уткнувшись носом в шарф. Начало декабря для Чуи предзнаменовало скорый снег. Заставляло его в ожидании улыбаться, чувствуя морозный воздух. Когда он подходил к кафе, то уже заметил занявшую столик у окна Акико: она сидела, выпрямив спину и сложив на столе руки, изредка поглядывая скучающим взглядом на наручные часы. Рядом стояла нетронутая чашка чая. — Очень рада видеть тебя, Чуя, — с улыбкой произнесла она, когда Чуя пересёк порог кафе и наспех стягивал с себя пальто, — не замёрз? Кажется, сегодня похолодало. — Всё в порядке, спасибо, что спросили, Акико-сан, — Чуя сел за стол напротив неё. У подошедшего официанта он попросил чашку зелёного чая, — я очень рад, что вы решили встретиться со мной сегодня. Вы хотели узнать что-то про Дазая? Я слышал, как звонил его телефон, но он сказал, что это неважно. Я подумал, это были вы. — Кроме меня никому нет дело до этого придурка после работы, — заливисто смеётся она и на короткий миг теряет серьёзное выражение лица. Чуя позволяет себе расслабится, расправляет плечи и берёт в руки горячую чашку, — я просто хотела убедиться, что с ним всё в порядке. Я очень благодарна, что ты был с ним. Ему тяжело давались последние недели. Он не учудил ничего странного, я надеюсь? — Он изъявил желание научиться готовить. Можно считать за странность? — Дазай? Готовить? Чуя, ради всего святого, даже не подпускай его к плите. Однажды он уговорил меня, чтобы в честь премьеры я приготовила ему яблочный пирог, и я подробно расписала ему список действий, чтобы он тоже не сидел без дела. На первом же пункте он чуть не сжёг кухню, — Акико снова смеётся. Чуя же думает, что не самой умной идеей было сделать Осаму семейным поваром, — он сунул масло в микроволновку прямо в упаковке. — Ему всё равно нечего делать, может быть, и научится со временем. Я с самого начала думал, что первые дни без работы будут для него тяжёлые. Подумал, что увлечь его чем-то новым сможет хоть немного скрасить его день, — Чуя пожимает плечами, а Акико понимающе кивает. — Я рада, что он пройдёт это не один. Но, честно говоря, я пришла сюда не за тем, чтобы справится о состоянии Дазая. Мне было интересно узнать, что ты думаешь по поводу прослушивания в оркестр. Очень жаль, что не прижились некоторые участники оркестра и за последний месяц уволилось больше музыкантов, чем за весь прошедший год, — Чуя внимательно слушает и задумывается, связано ли это с тем, как зверствовал Дазай во время репетиций, — но это отличный шанс. Когда Дазай позвонил мне с просьбой рекомендовать тебя Фукудзаве вместе с ним, я была только за. Мы с тобой легко бы сработались, Чуя. — Я рад, что вы так думаете, Акико-сан, да и не сомневаюсь, что с Мори мне тоже удастся сработаться. Но меня волнует то, что при всём оркестре объявили моё... не самое честное положение. Я бы хотел проходить конкурс наравне со всеми. Все мои усилия не должны быть перечёркнуты тем, что я близкий человек авторитетного дирижёра. Отставляя от себя пустую чашку, Акико тяжело вздыхает и мотает головой. Она поднимает на Чую тёплый, но решительный взгляд, и говорит так, словно не потерпит возражений. — Мне понятны твои переживания, но ты должен знать, что мы с Дазаем даже не могли представить, что наши рекомендации приведут тебя к отдельному и более раннему прослушиванию. Знаешь, на твоём месте я бы только разозлилась и испугалась, — Акико коротко улыбнулась, Чуя же нервно сглотнул, — что мне придётся выступать первой под строгими взглядами Мори и Фукудзавы. Шансы скрыть ошибки равны нулю, шансы выделиться на фоне остальных равны нулю. — В тот раз мне и такие шансы не помогли, — Чуя выпрямился и нервно зарылся рукой в волосы, — но когда я принимал предложение Дазая об индивидуальных занятиях, знал, что приду в этот же оркестр и ни у кого язык не повернётся с наигранной улыбкой попросить меня прийти в следующий раз. Я стал лучше, но всё ещё не знаю, достаточно ли идеален и... — Чуя-кун, остановись. Не перенимай у Дазая эту отвратительную черту, она привела его к тому, что он ненавидел свою работу, — она аккуратно взяла его руку в свою, — Фукудзава может быть чересчур строгим, но мнение дирижёра в авторитете, ведь это ему придётся работать с набранными музыкантами. Мы все боялись Мори, мы прыгали выше головы, чтобы его впечатлить, и это многих из нас заставило покинуть оркестр и никогда больше не притронуться к инструменту. Но те, кто прошёл через это, трезво смотрели на Мори и его методы. Я была такой, Дазай был таким, но ты, Чуя, знаешь его лучше всех, как и он тебя. Мы — музыканты его оркестра, ты — его ученик, которого он вылепил собственными руками. Он не ждёт от тебя больше, чем ты можешь дать, он знает твой предел. Всё, что тебе остаётся сделать — снова попытаться представить, что нужно получить зачёт у Мори. — Может быть, факт присутствия там Мори даже больше меня пугает. Акико смеётся над ним по-доброму и отпускает наконец его руку, откидываясь на спинку стула, и тихим вкрадчивым голосом говорит, что она вступилась за него перед Дазаем, и если нужно, то вступится перед Мори. Ещё полчаса прошли совсем незаметно — Акико успела рассказать пару приёмов бывалой флейтистки, Чуя же делился своим опытом многолетнего ученичества у Мори, и, потеряв счёт времени, краем глаза Чуя глянул в окно — уже совсем темно, а на улицах почти ни души. Акико, проследив за его взглядом, выразила опасение, что совсем заболтала беднягу, и он, должно быть, устал и совсем не выспится перед завтрашним учебным днём; Йосано великодушно предложила вызвать ему такси, и, как бы не было Чуе трудно отказать её тёплому взгляду и хитрой улыбке, он помотал головой и сказал, что у него есть на примете один доброволец и что Акико тоже следует идти домой перед тяжёлым рабочим днём. Пока он писал сообщение этому самому добровольцу, Йосано спешно собралась, и, попросив передать сердечный привет, исчезла, предварительно оплатив их счёт. Чуя глядел ей в след, но так и не осмелился сказать ей хоть слово поперёк. Дазай, должно быть, в самом деле не был занят чем-то важным, если ровно через семь минут — Чуя засёк ради интереса — тот подъехал прямо к двери кафе, уведомляя о своём присутствии коротким гудком. — Неужели Акико захотела с тобой встретиться? — сказал Осаму, пока Чуя торопливо пытался сесть поудобнее на сидении подле Дазая, ставя сумку с нотами рядом с сидением, а чехол с флейтой устраивая у себя на коленках. — Да, она... дала мне пару советов, — он тяжело вздохнул, а Дазай переключил передачу и слегка надавил на газ, — занимается твоей работой, можно сказать. — Чуя-кун, ты же не сильно устал? Когда ты ответил, что сможешь посвятить остаток вечера мне, я не подразумевал, что ты сможешь отдохнуть, — Осаму смеётся и плавно тормозит машину перед загоревшимся светофором. Он мягко глядит на Чую, повернув к нему голову; Чуя же глядит на него, нахмурившись, и чересчур весёлый тон его настораживает, но отказаться он не пытается. Дазай молча кивает на его флейту, и Чуя тяжело вздыхает, поджимает губы и облокачивается на сидение, — но если вдруг ты... — Нет, — твёрдо отвечает он, и в тишине автомобиля его решительность даже Осаму заставляет призадуматься, не затеял ли он это зря, — я... тебе доверяю. У нас было не так много практики сегодня, я всё равно собирался позаниматься дома немного. От тебя пользы и то больше будет. Дазай ухмыляется, плавно нажимает педаль газа — снова горит зелёный — и поворачивает сразу же; Чуя напрягается, приподнимается на сидении и смотрит вперёд. Он знает направление к дому Дазая, и не настолько плохо ориентируется в городе, чтобы не понять, что такая дорога не приведёт к месту назначения даже с огромным крюком. Осаму проезжает ещё один поворот, и Чуя хмурится, поворачивается к Дазаю — он уже собирался спросить, не хочет ли тот ненароком закопать его где-нибудь в лесу, дабы избавить от трудностей сессии через месяц, а тот от одного только взгляда заливисто смеётся и объясняется прежде, чем Чуя успел проронить хотя бы звук. — На окраине Йокогамы есть небольшой многоквартирный дом. Там я провёл большую часть своей студенческой жизни, занимался там фортепиано — эта квартира принадлежала Одасаку, и он, зная, что мне было тяжело заниматься в обстановке, где с каждого угла звучит своя пьеса и складывается в отвратительный шум, стал водить меня к себе. Он даже не всегда оставался там сам. Я проводил времени там больше, чем дома. Строго говоря, у меня и не было другого дома кроме этого. — А меня ты туда везёшь, потому что там акустика лучше? — Чуя тяжело вздыхает и отводит взгляд, рассматривая быстро мелькающие машины за окном. Ему хотелось знать больше об Одасаку, но каждый раз, когда Дазай сам об этом заговаривал, ему хотелось остановить его и попросить больше никогда при нём не упоминать это имя. У него, конечно, не хватит смелости этого сделать, он и не думал никогда о том, чтобы сказать такое всерьёз, но страх не уходил. Он слегка дёрнулся, расправил плечи — Чуя боялся, что не сможет помочь Дазаю, если ему это необходимо. Даже не поймёт, что ему это нужно. — Ха-ха, в общем-то, ты прав, — смеётся Осаму. Искренне, счастливо — и Чуя на миг расслабляется, улыбается в ответ, — у меня есть ещё причина, но о ней чуть позже. Вообще, я просто хотел навестить это место, но никак не мог собраться с силами. После смерти Одасаку я жил там некоторое время, пока не купил свою квартиру, и как не самому лучшему, но важному периоду в своей жизни, я благодарен этому месту и ценю его. Чуя молчит, поджимает губы; ему непросто избавится от сковывающей тело тревоги и раздражения, и он всё ещё не считает хорошей идеей приводить в такое место его, но ему режет сердце одна только мысль о том, что Дазай ему доверяет — а он себе нет. Дазай берёт всё в свои руки, когда ему самому же помощь и нужна, не даёт Чуе проявить заботу, а тот и теряется, понимает всё, а сказать не в силах. Чуе так хочется защитить его. А Осаму смеётся, улыбается, шутит по-дурацки и не смешно, но до того нелепо, что Чуя тоже не сдерживает улыбки, и ему кажется, что Акико об этом и говорила, упоминая его появление в жизни Дазая. Может быть, у него всё-таки получается. Когда-нибудь точно получится. Чуя крепче обхватывает инструмент на своих коленях, когда машина набирает скорость, и прикрывает глаза, лишь изредка поглядывая на меняющиеся за окном пейзажи. Йокогама большой город, из центра до окраины за десять минут не доехать, и Чуя радуется тягучести времени, и снова думает-думает-думает... Мыслей клубок, он всё никак не разматывается, а Чуя всё цепляется за тонкие ниточки, ласково перебирает дрожащими руками, и конца нити — не видать. Вся его жизнь в этом клубке запуталась, но Чуя рад, что уже столько распутал за последнее время. Автомобиль плавно тормозит. Чуя искоса глядит на Дазая, который первое время выглядывает через лобовое стекло куда-то вверх — столкнувшись взглядами, Осаму наконец отстёгивается, еле разборчиво что-то приговаривая про прошедшую дорогу, и выходит из автомобиля. Чуя слушает вполуха, кивает под его слова, и тоже выходит, поёжившись от холода. Чуя оглядывается, пока Осаму бегло закрывает машину и роется в карманах, ища ключи; район тихий, дома невысокие, стоящие одиноко и разделённые множеством уже совсем голых деревьев. Нужное им здание пятиэтажное и всего с одним подъездом, и Чуе комфортно даже от мороза, мягко прикасающегося к коже — это непохоже на небоскрёбы в городе, на яркие улицы, здесь и людей будто бы нет. Чуя про себя ухмыляется; хороших воспоминаний о детстве у него было мало, но такая тишь отзывалась в сердце ностальгическим уютом. Чуя спрятал руки в карманы, Дазай же выудил наконец огромную связку ключей и теперь искал подходящий. — Милости прошу, — Осаму открывает дверь и придерживает её, галантно отступая в сторону и склоняя голову. Чуя цокает и быстро проскальзывает внутрь, вслед за ним — Дазай, сразу же на ходу стягивая с себя шапку и развязывая мешающийся колючий шарф, по лестнице поднимается на второй этаж. В воздухе стоит запах сырости, лампочки светят тускло, и Чуе приходится сильно приглядываться, чтобы случайно не пропустить ступеньку. Наконец, перед ними распахивается дверь квартиры. — Когда ты был тут в последний раз? — голос Чуи звучит неожиданно громко. Он неспешно стягивает с себя ботинки и верхнюю одежду, аккуратно оставляя её на комоде в прихожей. Квартира небольшая, меньше, чем у Чуи или Дазая. Прихожая перетекает в узкий длинный коридор, который заканчивался маленькой кухней, а из кухни ещё небольшой коридорчик вёл к двум комнатам. Одну из дверей, массивную и тяжёлую, Дазай и открывает с трудом, и она распахивается с протяжным скрипом, оставляет за собой след на полу. Внутри комнатушки фортепиано, занимающее половину всей площади, небольшой потрёпанный диванчик в углу рядом со столом. — Должно быть, месяца два назад, в октябре, — отвечает наконец Осаму. Он бережно поднимает откидную крышку, проводит рукой по пыльным клавишам. Лицо его серьёзное и мрачное, но когда он оборачивается к Чуе, то он выглядит преспокойно, а его тёмные глаза кажутся Чуе наконец ясными, — а кажется, будто вечность назад. — Ты в самом деле привёл меня сюда заниматься музыкой? — спрашивает тихо Чуя и смотрит ему прямо в глаза. Дазай протягивает руку, и Чуя откладывает наконец флейту и мягко касается его, невесомо гладит пальцами, затем — сжимает крепко. — Конечно. Что заставило тебя сомневаться? Второй рукой Дазай мягко касается его волос, нелепо примятых шапочкой, перебирает пряди холодными пальцами. Чуя же настроен слишком серьёзно, чтобы позволить себе такое в обители Одасаку, но не отстраняется; он тяжело вздыхает, смотрит на него исподлобья, даже хмурится немного. — Ничего, — отнекивается Чуя, поджимая губы, и отходит от него, спешно открывая чехол и начиная собирать флейту, — давай сегодня побольше практики, а потом как-нибудь вернёмся к сольфеджио. Осаму тяжело вздохнул и сел за фортепиано, пристально глядя за тем, как ловкими и быстрыми движениями Чуя собирает части инструмента, как прищуривается, выравнивая, как держит её нежно и ласково, но вместе с тем твёрдо и решительно. Подчиняет себе, но искренне любит.

***

Дазаю в самом деле не хотелось надолго это затягивать, но в Чуе сил — немерено, и каждая нота, которую он извлекал сегодня, была волевой, яркой, звучала на всю квартиру и эхом в ней отдавалась; в его руках сегодня инструмент — ружьё, самое страшное, убивающее наповал, нацеленное на Дазая, и он еле-еле сдерживает себя от того, чтобы резко захлопнуть крышку фортепиано и засмеяться, громко и безудержно. Чуя играл «Чёрного дрозда» — Осаму ненавидел это произведение, но признавал свою вину в том, что сегодня Чуя уже в четвёртый раз пытается читать его с листа; Дазай сам заставил Чую играть этого дурацкого «Дрозда», ещё тогда, во время второго этапа прослушивания, потому что одного взгляда на него ему хватило, чтобы увидеть в нём себя, что нота за нотой он где-то да потеряется. Он ненавидел «Чёрного дрозда», и, зная, что никогда не сыграл бы это сам, не прощал этого другим. В общем-то, Дазай признаёт, что это было ошибкой, особенно по отношению к Чуе — сказал бы ему кто, что этот студент-недоучка не оставит это просто так и будет прямо у него над ухом играть этого дрозда... У Чуи получалось. Дазай, играющий аккомпанемент, не мог сдержать улыбки — пусть даже сам играл из рук вон плохо. Когда время перевалило за полночь, Чуя, всё ещё старавшийся играть в полную силу, не мог держать флейту также ровно, голова его часто наклонялась вниз, следуя за нотами, и ему приходилось себя одёргивать и резко выпрямляться. Первые пару раз Дазая это позабавило и казалось ему даже милым, но когда Чуя упорно играл один и тот же такт трижды, сбиваясь в одном и том же месте, Осаму оторвал руки от клавиш — затих аккомпанемент. Чуя хмурится, возвышается над Дазаем пугающей бледной тенью, и флейта в его руках из ружья, убивающего звуками, выглядит сейчас вполне себе дубиной. Чуя вздыхает, потирает глаза свободной рукой; Дазай аккуратно перенимает из его рук инструмент и откладывает на стол. Осаму вглядывается в его лицо, спокойное и расслабленное, лишь взгляд у него усталый и недовольный. — Нужно закончить хотя бы эту пьесу... — шепчет он вкрадчиво, пока тянется рукой к инструменту. Дазай перехватывает — чувствует напряжённые мышцы, но Чуя руку не выдёргивает, — ты знаешь, что испытывать моё терпение это не лучшая идея. — Чуя, я тоже устал, — Осаму заходит с козырей, а Чуя — не проникается сочувствием до конца, когда слышит раздражающее «тоже». Ничего он не устал, думает он про себя, почти кричит мысленно. То, что пальцы от боли не сгибаются, совсем ничего не значит, то, что ноги легонько подрагивают после нескольких часов, проведённых стоя, вовсе ничего страшного, — давай немного передохнём, м? Полчаса? Потом закончим и домой. — Я поздравляю тебя, если ты через полчаса можешь просто начать с того, на чём закончил, флейту в руках бы хоть раз подержал, — Чуя отдёргивает руку, вырывается из прочной хватки. Сил сказать ещё пару едких замечаний нет, а оставаться проигравшим — не хочется, и в дрожащих ногах резко появляются силы убежать куда подальше, уйти твёрдой походкой прежде, чем Осаму проронит хоть звук; он слышит за спиной возмущения Дазая, слышит даже на повышенных тонах, но не разбирает их смысл, идёт, оставляя на распашку дверь. Он бегло выходит в коридор; хочет подышать свежим воздухом, даже куртку не стал брать, и, пусть и нельзя назвать свежим подъездный сырой воздух, на небольшой площадке через широкие старые окна проходил холодный зимний воздух. Он опирается на подоконник, глубоко вдыхает — лёгкие приятно обжигает мороз; Чуя считает вдохи и выдохи, и доходит до пятидесяти, когда наконец поднимает голову и смотрит в окно. Небо за городом Йокогамы совсем другое, небо здесь усыпано тысячей звёзд, но Чуя, вспоминая об этом, не мог представить, забыл спустя столько лет жизни в суете большого города; видеть их сейчас для него сначала неожиданно, затем в некоторой степени иронично: Чуя прятался на крыше приюта, когда его блок-флейту отбирали, когда соседи по комнате на показ затыкали уши, когда его настоятельно просили прекратить. Он заливисто смеётся — спустя столько лет почти ничего не поменялось. — Ты надо мной смеёшься? — Чуя с огромным трудом останавливается, оборачивается на Дазая и, закрыв рот рукой, снова смеётся, — ладно, допустим, я этого заслужил... Осаму неспеша подходит к нему и становится рядом, также опираясь руками на подоконник и пытаясь разглядеть за выбившимися прядями его лицо. Чуя, когда смеётся — красивый, для Осаму всё ещё при этом необычный; Дазаю хочется, чтобы он смеялся чаще, и такой реакции он сейчас до безумия рад, хотя и ожидал молчаливого удивления. Он вообще много чего ожидал, когда представлял себе детально, что Чуя случайно заметит, как отсюда хорошо зимой видно звёздное небо, представлял и каждое слово, им сказанное, и каждый взгляд, ему и звёздам адресованный. У Чуи в глазах звёзды отражаются ещё красивее, чем он мог представить. — Вон там, видишь? Ближе к югу несколько ярких звёзд. Там Туманность Ориона, — он указывает пальцем, но Дазай не сильно понимает, куда именно надо смотреть. Тем не менее, слушать Чую ему действительно интересно, — а прямо над горизонтом Сириус. Главный бриллиант зимнего неба. — Я очень боялся, что небо резко затянет тучами. Что ничего не будет видно, — шепчет он Чуе, и он отрывается от Сириуса, чтобы взглянуть на него. Чуя прикусывает губу, иногда отводит взгляд, слова застряли в горле, и извинения несказанные — почти болезненные. Дазай же улыбается, склоняет голову в бок доверительно, и Чуя тоже видит, что в его глазах отражаются все эти звёзды. Дазаю не хочется, чтобы Чуя извинялся, поэтому Чуя просто продолжает рассказывать про всё, что видит. Дазай же видит одного Чую, а слышит в это время — новую пьесу. Первую, которую он посвятит Чуе. Единственную, которую позволит услышать остальным.