moll

Уже в машине Чуе удалось немного задремать. Сквозь пелену сна он всё же умудрялся что-то говорить, ругаясь с Осаму на одни ему известные темы, но так и не смог осилить согласиться на безмолвное предложение остаться у него. Дазаю стало слишком это нравиться, и Чуя, может быть, и не против, но он бы не пережил споры с Осаму в спешных сборах в колледж, и, вероятно, никогда бы уже не приходил вовремя на занятия. Ограничить себя в Дазае оказалось несложно. Ограничить Дазая в нём, как оказалось, та ещё проблема — сквозь сон он слышал недовольное жалобное мычание, на что Чуя только отвернулся к окну и ещё сильнее зажмурил глаза. Когда машина наконец остановилась перед домом Чуи, Дазай открыл ему дверь, и, аккуратно придерживая того под руку, довёл до подъезда, но как только он отвернулся, то услышал страшный характерный грохот падающего инструмента. Чуя же даже не заметил, пытаясь с закрытыми глазами набрать код на двери, поэтому Дазай решил, что лучше уж он проводит его до квартиры, чтобы и сам Чуя, и его бедная оставленная на земле флейта были в целости и сохранности. Открывший дверь Артур думал, что испытывает сильнейшее дежавю — в полубессознательном состоянии его сын нескромно висел на Осаму, приговаривая в его сторону разного рода упрёки, в то время как сам его спутник поприветствовал Артура радостной улыбкой и извинился за столь позднее возвращение Чуи. В этот раз Артур хотя бы не чувствовал запаха перегара, да и вёл себя Чуя вполне себе адекватно, лишь немного не вписывался в повороты, когда пытался пройти в свою комнату — Дазай, с позволения Артура, и вовсе довёл его до кровати без происшествий. Осаму сразу же встал на защиту Чуи и уверял, что тот совсем ничего не пил, просто последние несколько часов провёл на репетиции — и это не учитывая, конечно же, проведённые с флейтой часы в колледже! Артур, выслушивая подвиги своего сына, только хмурился и мотал головой, но пытался выдавливать из себя вежливую улыбку, когда смотрел на Дазая, а он сам, совсем не ожидавший такой реакции, с каждым словом говорил тише и неувереннее. Что-то подсказывало ему, что если бы Чуя сейчас был свидетелем этого нелепого оправдания, он бы закрыл Осаму рот и силой выпроводил бы из квартиры. — Рембо-сан, я... пожалуй пойду, — Осаму коротко и неловко посмеялся, кидая взгляд то на него, то на комнату Чуи. В конце концов, он снова запахнул своё пальто и собирался уходить, но только он коснулся ручки двери, как замер, а через мгновение снова обернулся и тихо добавил, — он в самом деле счастлив, когда занимается музыкой. Раньше я считал, что лишать человека его счастья неправильно, и не лез в дела, которые меня не касаются. — Но вы не считаете так больше, Дазай-сан? — Рембо скрестил руки на груди. С лица его сползла натянутая дружелюбная улыбка, а взгляд и вовсе пугающе похолодел. Его в самом деле интересовал ответ на этот вопрос. — Человек редко может сам определить своё счастье, у меня вот, например, очень много лет не получалось. Другой мой знакомый определил его правильно, но это свело его в могилу в довольно раннем возрасте. Не знаю, будет ли правильным для Чуи такой же путь. Но если он закончит его с радостью... — Вы очень интересный человек, Дазай-сан, — коротко усмехнулся Рембо, — вот так просто говорите о том, что ваше появление в жизни моего сына может стать для него роковым. — Я люблю его. — Поэтому я хочу доверять вам. Чуе в самом деле нужен кто-то, кто остановит его, если он зайдёт слишком далеко, иначе это очень дорого ему обойдётся. Если вы изменили своё мнение насчёт того, куда следует вмешиваться, а куда нет, значит, однажды вы не вмешались и понесли за это наказание от вашей же совести. Надеюсь, вы сделали определённые выводы, Дазай-сан. Вы никогда не сможете решать за Чую, вы и сами это прекрасно знаете, но поддержать советом всегда в ваших силах, не так ли? Дазай тяжело вздохнул и с усталой улыбкой попрощался с Артуром, так и не дав ответ на его вопрос. Как только он оказался на улице, то какое-то время просто стоял перед машиной, слегка подёргиваясь от морозного воздуха, и задумчиво крутил в руке ключи. Поддержать Чую советом? Это только звучит легко, а на деле что он, сам-то не в своём уме, мог дельного сказать? Артур, конечно же, прав, вот только Осаму сам нуждается в помощи не меньше, не признаёт этого, но тянется к Чуе поэтому так отчаянно, как за ускользающим из его рук последним остатком рассудка. Он бы столько всего на свете сделал для него в ответ! Он и делает, сделал бы ещё больше, вот только теперь не знает, правильно ли это и не ошибётся ли он ещё раз. Артур, конечно же, прав. На пути к счастью споткнуться оказалось легче, чем казалось и Осаму, и Чуе.

***

На утро Чуя встал только с третьей попытки. И то, поспособствовал тому не будильник, заведённый на каждые десять минут, начиная с шести утра, а внезапный звук сообщения. Чуя, потянувшись, взял в руки телефон и думал, что лишь взглянет одним глазком, и будет дальше спать, пока не прозвенит последний будильник, но увиденное заставило его подскочить с места, сбросив с кровати одеяло и больно потянув затёкшую руку: «Я забыл сказать, что Фукудзава-сан ждёт тебя уже в эту субботу. Так что поднажми на занятиях!» и пару смайликов-сердечек, которые казались Чуе донельзя насмешливыми. Это, тем не менее, оказалось вполне действенным способом быстро проснуться. Жаль только, что недостаточно рано — он бы точно под шумок ушёл до того, как Артур выловит его, чтобы в очередной раз напомнить уже на зубок зазубренные Чуей вещи. Стремление есть хорошо, переутомление есть плохо — простые истины, которые наказом повторял ему Артур с первого же дня Чуи в новом доме. В первый же день в музыкальном колледже фраза видоизменилась — стремление есть хорошо, переутомление есть лишь одно из неприятных моментов, и — ни в коем случае! — не повод отлынивать от работы. Слово «отдыхать» у студентов было под запретом. Поэтому Артур встретил его перед входом, уже полностью собранного, и вертел в руках его ключи, глядя исподлобья мрачным настороженным взглядом. Но голос его звучал с искренней тревогой и до того устало, что Чуя остановился и сам склонил стыдливо голову, нахмурился еле заметно и готовил встречные аргументы на любое слово отца. — Дазай-сан сказал, что ты вчера репетировал до тех пор, пока не начал с ног валиться. — Мне нужно уместить оставшиеся года обучения в эту неделю, я не думаю, что у меня был другой выбор, — произнёс он тихо сквозь зубы. Артур тяжело вздохнул, помотав головой, и подошёл к нему ближе. Чуя не хотел встречаться с ним взглядом и сильно вздрогнул, когда Артур протянул к нему руку и ласково потрепал по голове, — прекрати за меня волноваться. Раньше ты не особо это делал. — Конечно, у меня же всегда есть запасной ребёнок, если с тобой что-то случится, — посмеялся Артур совсем не радостно, а Чуя взглянул на него наконец исподлобья и еле сдерживался, чтобы не пошутить про то, что в том, чтобы просто подобрать ребёнка, у Рембо проблем не возникает. Он промолчал, опасаясь получить от отца по шее, — Чуя, я знаю, что ты можешь контролировать себя во многом. Но опасаюсь, что когда тебя примут в оркестр, ты поймёшь, что не так уж и хочешь этого. — Но я в самом деле хочу этого. — Чуя, ровно на этом же месте этим вечером я разговаривал с человеком, который думал тоже самое, и в итоге нуждается не в музыке, а в помощи психотерапевта, — Артур всё же отошёл, дав Чуе спокойно пройти ко входной и двери и неспешно собраться. На слова об Осаму Чуя никак не отреагировал. — Дазай-сан замечательный молодой человек, но я очень надеюсь, что ты не пойдёшь по его пути, а научишься на его ошибках. — Как ты за один разговор глубоко его проанализировал, удивительно, — прошептал Чуя, даже не думая, что Артур его услышит и уж тем более что-то ответит. К тому же, он в это время как раз застёгивал пальто, пытаясь при этом красиво поправить чересчур длинный красный шарф, связанный когда-то им же, и после этого был готов наконец-то уйти от нравоучений и прийти в колледж чуть пораньше. Может он как раз порепетирует... Нет, всё же, возьмёт во внимание слова окружающих. Он давно не открывал учебники с теорией. — Конечно же, это только первый взгляд, может, я и в корне не прав, — улыбнулся он. Чуя же немного помедлил, всё ещё держась за ручку входной двери, — но я бы с удовольствием узнал его получше. Поэтому вчера вечером позвал его на ужин в эту субботу. Сперва повисло молчание, а затем Чуя, решив это не комментировать, как ни в чём не бывало пожелал ему хорошего дня на работе и бегло покинул квартиру — даже лифт решил не ждать и пошёл по лестнице, хмурый и мрачный. Осаму сам предложил субботу, знал же ведь, гад! Взял и возложил на него ответственность куда больше, чем Чуя мог вынести — если же в субботу на прослушивании он ударит в грязь лицом, то на ужине этим же вечером рискует потерять своего партнёра и последнюю надежду отца на хорошие отношения Чуи с людьми. Конечно же, они его только поддержат в случае поражения. А вот Чуя несомненно во всех красках выскажет всё до последней капли. Замечательно, Дазай! Надо же было так подло его подставить. В здание колледжа он влетел с таким же выражением лица, и недовольно поджал губы, когда с ним попытались заговорить его однокурсники, разыгрывающиеся в коридоре. Он вообще не хотел никого видеть, кроме Рюноске — испортить настроение и без того вечно недовольному Акутагаве очень сложно, а услышав рассказ о произошедшем утром, он наверняка и сам побрызгается ядом на Дазая. В общем-то, нельзя сказать, что Акутагава всегда слепо был готов унизить того, на кого покажет Чуя, наоборот, благодаря нему-то как раз и предотвращались многочисленные кровопролития, но Рюноске никогда не прощал подлости. Чуе это на руку — найти единственный островок безопасности сейчас было бы кстати. Справляться с тревожностью гневом для него стало обыденностью. Впервые ему искренне хотелось найти другой путь... но в первую же встречу с другим человеком он громко выругался матом на весь коридор. — Чуя-кун как всегда в своём репертуаре, — сбитый с ног Тачихара довольно ухмыльнулся. Чуя закатил глаза — не будет же Тачихара всю жизнь напоминать ему о той ночи в клубе? — и подал ему руку, покуда тот видимо и не думал, чтобы побыстрее встать с пола под презрительные взгляды остальных студентов. Были они направлены на развязного Тачихару или же на него, Чуя не знал и очень не хотел знать. — Как и ты. Не выглядишь как прилежный студент, весь вечер готовившийся к экзаменам, — съязвил Чуя, на что Тачихара только коротко посмеялся, почёсывая рукой растрёпанные волосы, — опять шастаешь по всяким непристойным местам? А потом вот в таком состоянии в колледж? Чуя слегка поморщился от лёгкого запаха перегара, и Тачихара кое-как оттеснил его через толпу в дальний угол коридора, неподалёку от запасного выхода, где людей было поменьше. Но отсутствие необходимости нагибаться к Чуе почти вплотную Тачихару не особо смущало. Чуя же не особо церемонно отодвинул его, легонько толкнув рукой в грудь, с ироничной улыбкой сообщив, что голос Тачихары не настолько мелодичен, чтобы отсутствие музыкального слуха хоть как-то помешало его расслышать. — Да ладно, Чуя-кун, когда я выучусь и пойду работать преподом, будет не очень встречаться в клубах со своими учениками. Нужно нагуляться, пока есть возможность, — голос Тачихары хриплый и прокуренный. Теперь Чуе понятно, почему ходят слухи о том, что его попёрли прочь с отделения вокала, — но вчера я никуда не ходил. Даже не пил много! Просто встретился с Гин вечером, думал, она поможет мне разобраться с новой партитурой для сегодняшнего оркестра... Я подумал, что пару стаканчиков сакэ помогут чувству ритма. — Помогли? — Чуя усмехнулся, скрещивая руки на груди. — Да, вполне. В общем, оркестр третьей парой, вот и узнаем, а по случаю удачного выступления можно будет и отметить. Хотя мы с Гин всё ещё не отметили удачно сданный технический зачёт! А ведь я чуть барабаны свои в окно не выбросил, пока готовился, — он коротко посмеялся, — я ведь хотел сам найти тебя сегодня. Я уговорил Гин собраться у меня, выпить, повеселиться и всё такое. Ну и потом как-то само собой подключились остальные ребята с ударных инструментов... А там и Акутагава согласился прийти. Подумал, что ты тоже захочешь. Акутагава говорит, что ты совсем не отдыхаешь. Так гляди и вся молодость пройдёт, Чуя-кун. У него, несомненно, было наготове тысяча и одна причина, чтобы отказаться, которые он одна за другой вывалил бы сейчас на Тачихару, не принимая ни единого уговора во внимание, как вдруг он резко почувствовал, как по затылку пробежал холодок и его пробила мелкая дрожь. Да. Конечно же. Он уже знал, как может смотреть Акутагава, когда зол. Его сестра ничем от него не отличалась. — Прекрати лезть к людям, Мичизу, — в мёртвой тишине голос Гин звучал низко и почти что угрожающе. Она прошла мимо Чуи прямо к своему другу и, не обращая внимания на людей вокруг, притянула его за воротник на уровень своего роста, взглянула на него холодными безразличными глазами и ровным тихим голосом продолжила его отчитывать, — через пять минут начинаются основы педагогики, а ты всё ещё даже не в том крыле здания, — Тачихара в ответ на её слова легонько посмеялся и вытянулся так, что Гин пришлось его отпустить, и, закатив глаза, неохотно с ней согласился, тут же направляясь к лестнице. Гин же, прежде чем пойти за ним, обернулась на Чую и слегка улыбнулась ему, — но всё же приходи. Можешь даже взять того дирижёра, Дазая. Рюноске говорил, вы сейчас... тесно общаетесь. Гин не дождалась его ответа, а Чуя не спешил что-либо сказать ей вслед. Он же никуда не торопился, раз уж ему нужно было подойти только ко второй паре, и, если бы не угроза в лице Артура, он бы сейчас и дальше нежился в постели, может быть, перелистывая лениво страницы учебника по какому-нибудь предмету, какой первый под руку попадётся. Первая пара по специальности без Мори обещает быть многообещающей, и у Чуи даже не было никакого плохого предчувствия; к тому же, Коё, которая по словам Акутагавы взяла некоторые группы, относилась к нему всегда настолько лояльно, что он даже не мог представить, что могло пойти не так. — Нет-нет-нет, сыграй со второго по шестой такт, но в два раза медленнее... нужно больше понимания! — строго разнёсся её голос ещё до того, как он успел подойти к кабинету. Он не планировал так рано показываться, опасаясь, как бы его не затянули внутрь и не заставили испытать все ужасы накладки. Жертвой Озаки оказался не самый толковый его одногруппник, с измученным видом игравший заданный на дом этюд, который показался Чуе настолько лёгким на первый взгляд, что он не заострял на нём особого внимания, решив уделить побольше времени домашнему заданию к оркестру. Теперь же, стоя перед кабинетом, он резко осознал свою ошибку. — Вот и ты! Очень рада тебя видеть, — улыбнулась Коё ему ласково, дав некоторое время отдышаться стоящему перед ней студенту. Чуя же приветственно кивнул и извинился за несвоевременное появление. Взгляд её был понимающим и ласковым, но даже при этом Чуя знал, что со всей возможной заботой она сегодня не даст ему спуску, — собирай флейту, а потом тоже сыграешь этот же этюд. Может, кто-то всё же возьмёт с тебя пример... А ты чего встал столбом? Начинай. Играть медленнее отрезок, заученный лишь руками, было изощрённым наказанием и унижением в одном лице. Растерянный студент приступил к заданию, и, неуверенно и медленно, но всё же сыграл без ошибок заданный отрезок; Чуя же собирал флейту и краем глаза за ним наблюдал, искренне надеясь на то, что Коё по старой дружбе смилуется над ним. Это был простой этюд, но точно не для человека, который сейчас с трудом вспоминал даже первый такт. Студент закончил, и Чуя, нервно впиваясь в флейту руками, вышел на середину небольшой аудитории и просто понадеялся на мышечную память. Она, в общем-то, подводила его редко, и оттого этюд звучал вполне себе прилично, а простой обыватель и вовсе восхитился бы мастерством Чуи, но он отчётливо слышал, как недодерживал паузы, как слегка перетянул целую ноту, как звучал недостаточно певуче (Коё бы точно убила его за недостаточную эмоциональность), и от этого он был готов к участи выступавшего перед ним студента. Коё смотрела на него молча всё это время, не перебила ни разу, даже жеста лишнего не показала — лишь с материнской улыбкой смотрела на него, иногда покачивая головой. Она цокнула, когда прозвучала последняя нота. Ничего хорошего это не предвещало. За эту пару унизили его знатно, да при том, что звучали от Коё только слова похвалы и поддержки. — Чуя, я всё понимаю, я даже восхищаюсь тем, какие сложные пьесы ты можешь играть, и я знаю, насколько ты хочешь опередить в учёбе своих однокурсников. Ты можешь впечатлить давно играющих флейтистов, но иногда, когда ты работаешь на публику, нужно уметь играть проще. Не нужно вот так просто выбрасывать из своей жизни простоту, Чуя. На этой основе строится всё остальное, — сказала Коё ему после занятия, когда он, нашёптывая себе под нос всякие проклятия в свой же адрес, резко и дёргано собирал флейту в углу аудитории, — ты напоминаешь мне мою однокурсницу... — Она стала в итоге музыкантом? — Она стала великим музыкантом, и я могу только преклоняться перед ней. Но я очень боюсь, что век её будет недолог. Когда она закончила учёбу, мир встретил её гений более жестоко, чем кто-либо мог предполагать. Мори-сан долго работал с ней. Учитывая то, что тебе тоже придётся, я опасаюсь, как бы это не выбило тебя из колеи окончательно. Мори-дирижёр и Мори-преподаватель абсолютно разные люди. В самом деле, думает Чуя, тяжело вздохнув, и закидывает на плечо чехол с флейтой. Он покидает кабинет с опущенным мрачным взглядом, чуть было не сбив с ног стоящего прямо у двери студента, и тихо ругается себе под нос. Чуя не может сказать, что ему страшно — он не знает такого чувства с самого детства, когда понял, что выгоднее преобразовывать страх в злость и ярость. Но он чувствует себя особо скованным, когда заходит в концертный зал. Играть в оркестре на паре в колледже он никогда не любил, потому что остальные музыканты заставляли его закипать в первые же такты. Ему так хочется, чтобы всё было идеально! Его из себя выводила малейшая запинка, а вместе с этим и собственный инструмент, напитавшийся негативными эмоциями владельца, отказывался звучать как положено. Поэтому он и рвался в профессиональные оркестры, искренне надеясь, что тщательно налаженный механизм, запущенный опытным дирижёром, заставит и его шестерёнку встать в нужное место; в этом его желание полностью удовлетворило то, что он успел увидеть на репетициях оркестра Юкити. Тем не менее, факт остаётся фактом — у него в самом деле отсутствует всякий положительный опыт игры в оркестре. Поэтому он готовился к сегодняшней паре так, как даже к вступительным экзаменам не готовился, чтобы блеснуть своим мастерством по крайней мере перед внутренним очень привередливым критиком, и прийти на прослушивание в настоящий оркестр без лишних сомнений. Его желание идеального сегодня горело в нём больше, чем обычно. Поэтому он позволил себе преисполниться уважением к своим товарищам — впервые за все годы учёбы! — и играть, опираясь на них. Правда одно то, что парочку скрипачей опоздали на полминутки, заставило Чую нервно сжать флейту до побеления костяшек. Перед самым началом он пересёкся взглядом с Тачихарой, который беспечно крутил в руках барабанные палочки в дальнем углу, и тот счастливо улыбнулся ему, помахав рукой. Одна палочка выпала — и Гин, оказавшаяся рядом с ним в одно мгновение, подняла её, чтобы тут же легонько ударить Мичизу по затылку. В это же время показался и запыхавшийся Акутагава, который мрачно занял место рядом с Чуей. Они играли симфонию в ми бемоль миноре «Будда» композитора Коичи Киши, который для Чуи был глотком свежего воздуха в обилии произведений европейских композиторов, и его работы, как глоток свежего воздуха, всегда давались ему чуть легче остальных; с Дазаем они вчера вечером прогнали пару волнующих Чую фраз, и теперь стоило ему вступить, как преподаватель взглянул на него впервые за все пары довольным взглядом, и Чуя, не обращая внимания на вступившую одновременно с ним первую скрипку, которая очень уж явно перетянула пару нот, довёл до идеала своё выступление. Он ласково и почти полюбовно снял последний звук, глубоко вдохнул и ощутил всепоглощающее спокойствие. Сегодня был отличный день, как никак.

***

Когда Чуя вернулся домой, то чётко распланировал себе дальнейшие дела по часам: в идеальном варианте он бы успел и поспать, и доучить сольную программу, и приготовил бы ужин к приходу Артура, чтобы со спокойной душой он мог посвятить остаток вечера — целый час! — на безвылазное изучение сольфеджио. Он лелеял эту мысль в своей голове ровно до тех пор, пока его телефон не принялся разрываться от уведомлений. Незнакомый номер без всяких сомнений принадлежал Тачихаре — Чуе казалось, что никто кроме него не будет писать бессвязные сообщение по паре слов, чтобы напомнить Чуе, что он должен сегодня прийти на вечеринку, да и вообще, он же сам согласился, раз так ему сказала Гин. Наглость этих двоих Чую поражала, но пока что не раздражала, и он решил, что если Тачихара даже потрудился выклянчить его номер у Акутагавы, то он самой судьбой благословлён расслабиться сегодня вечером за стаканчиком пива. К тому же, Гин впервые проявляет к нему такую доброжелательность, а потерять её расположение означало всю оставшуюся жизнь ходить и оглядываться, да и Рюноске наладившимся отношениям только обрадуется. Порадовать Акутагаву, который уже какой день ходил мрачнее тучи, звучало так вообще замечательной идеей. Вспоминая сегодняшний разговор с Гин, Чуя сделал вывод, что можно убить двух зайцев одним махом — помимо Рюноске, есть у него на примете ещё один несчастный безработный, которого, между прочим, ожидал серьёзный разговор. Вот и отлично, подумал Чуя, падая на кровать прямо в одежде и держа перед собой телефон, и ответил Тачихаре сухо и коротко: «Приду с Дазаем». Тачихара же мгновенно прислал ответное сообщение: «Вот и замечательно. С него выпивка». Коротко усмехнувшись, Чуя вытянулся ещё сильнее на кровати, перевернувшись на живот, и неторопливо искал чат с Дазаем. Осаму был уведомлён таким же ёмким сообщением, где Чуя рассказал про попойку у Тачихары. Дазай всё равно не занят ничем полезным, в этом он уверен, а вытащить его в общество дело вполне себе благородное, поэтому уверенности в согласии Осаму у Чуи было хоть отбавляй. Ну, а про выпивку можно будет сообщить ему чуть попозже.

***

— Чуя-кун, ты уверен, что ещё не поздно повернуть домой?.. — голосом великого страдальца и мученика произнёс Осаму. Они шли по широкой светлой улочке неподалёку от колледжа, где Чуя отчаянно высматривал дом Тачихары, пока позади него плёлся Осаму, держа в руках два огромнейших пакета, в которых с каждым его неосторожным шагом громыхали бутылки. Пакеты в самом деле тяжёлые, и каждый резкий звук заставлял Чую судорожно обернуться назад и удостовериться, что они не разорвутся и оставленная в магазине крупная сумма не окажется потраченной зря. — Ты до дома такими темпами точно не дойдёшь, — пробурчал себе под нос Чуя, тяжело вздохнув. Сзади послышался недовольный стон, и, честное слово, не будь Чуя так занят поиском нужного им здания, он бы что-нибудь кинул в Осаму — бесстыдник несёт пакеты от силы минуты три, пока Чуя разбирался с направлением, а до этого он сам тащил сначала оба, а потом, когда у Дазая нарисовались остатки совести, один из пакетов. Чуя пожалел его сперва после слезливой истории о том, как он денно и нощно играет на фортепиано в надежде вернуться в профессию, затем же решил, что если у него самого отвалятся руки и будет нечем играть, Дазай рискует никогда не вернуться не то что в музыку, но и просто домой сегодня ночью. Осаму, конечно же, не совсем бесстыдник — иначе он бы придумал ещё тысячу и одну отговорку, почему он не может таскать тяжести — но и подумать не мог, что пройти какой-то жалкий переулок для него будет тем ещё испытанием. Нужным зданием оказалась новостройка из девяти этажей в конце переулка, а квартиру Тачихары они нашли на девятом этаже почти что ценой своей жизни — Мичизу резко распахнул входную дверь, увидев их с улицы, даже до того, как они успели постучаться. Чую он удостоил приветственными объятьями настолько крепкими, что ему даже послышался хруст собственных рёбер, а Дазаю доброжелательно улыбнулся и забрал пакеты, с замиранием сердца и воодушевлённым взглядом слушая музыку стукающихся друг об друга бутылок спиртного. Уходя обратно вглубь квартиры и приглашая гостей войти, он бесцеремонно припомнил первую их встречу с Дазаем и как он несомненно рад увидеться с ним не в обстановке туалета ночного клуба и без опасений что кому-то вот-вот прилетит кулаком в морду. Осаму заливисто рассмеялся, бегло проходя в квартиру и потянув Чую за собой, крепко сжимая того за запястья. Чуя же сейчас укорял себе бесконечно за собственную глупость. Остался бы себе дома, и всё было бы спокойно. Тачихара снимал достаточно большую квартиру-студию, которая, должно быть, ощущалась просторно, когда в неё битком не набивалась половина студентов с его курса, и Чуя, погрузившись в неразборчивый гомон, перешёл в оборону — стоило ему разуться и пройти за Осаму дальше, к кухне, чтобы расставить всё купленное, каждая мышца его тела напряглась, делая каждый шаг невыносимо трудным. Осаму же чувствовал себя в своей тарелке, даже что-то бегло рассказывал, но Чуя не особо старался разбирать в этом шуме его слова. — ...и в мои учебные годы такого было очень мало! Все дирижёры на потоке были хмурые и серьёзные, поэтому я проводил много времени с барабанщиками, ну ты посмотри, они даже в классической музыке живут как рок-звёзды! А перед выпускным... — до Чуи отрывками доходили слова Осаму, и он поклялся себе, что сейчас опрокинет стаканчик шампанского и найдёт в себе силы с ним поспорить. — Так вы всё-таки пришли? Кажется, из-за вас я проиграла Тачихаре пятьсот йен, — настолько спокойный и мягкий женский голос был Чуе незнаком, и он чуть было не поперхнулся своим шампанским, когда таинственная незнакомка совсем бесстыдно обняла его за плечо и посмеялась прямо ему на ухо. То, что Гин вообще умеет смеяться — за гранью его понимания. Она даже умеет не хмуриться, к огромному удивлению Чуи, и по-дружески потрепала его по волосам, прежде чем подойти к пакетам и помочь достать остатки алкоголя. Чуя поприветствовал её коротко, залпом допивая свой только что наполненный бокал. Осаму же даже с ней чувствовал себя спокойно, будто знает её много-много лет, и от непрекращающегося монолога Дазая, который скакал с темы на тему, она даже посмеялась, застенчиво прикрывая лицо ладонью. Один раз она даже покраснела, и это не осталось без внимания даже самого близкого её друга — Тачихара плавно выглянул из-за её спины и улыбнулся во все тридцать два. — А я говорил тебе, что они придут! Ты проиграла! — громко заявил он, за что в тот же момент получил по лбу открывашкой. Гин выругалась, но так, что в шуме толпы и музыки на фоне разобрать было трудновато, и сделала пару глотков пива. Тачихара фыркнул и облокотился на неё, устало кладя подбородок ей на макушку. Чуя еле заметно усмехнулся тому, что Гин осталась смирно стоять. — Я думала, что если даже Рюноске в последний момент дал заднюю, то Чуя тоже сюда не сунется. Чуя не особо вслушивался поначалу, предпочитая взглядом следить за Осаму, который с бокалом шампанского уже протиснулся в толпу и завёл разговор с парой бунтарского вида девушек, а затем совсем уж по-ребячески неумело постучал рукой по барабанной установке Тачихары, которая стояла у зашторенного окна. Чуя глядел на него, как на единственную стоящую внимания вещь, и даже шум музыки в его голове звучал чуть тише, а шампанское, которое Чуя никогда не любил, на вкус впервые в жизни казалось ему приятным. Он устало облокотился на столешницу, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Акутагава не пришёл?.. — спросил он спустя минуту молчания и отрешённости. Гин посмотрела на него и недовольно цокнула. — Только час назад написал, что не придёт. Сказал, что ему нездоровится. В прочем, я не удивлена — ходит по улице в своём тонюсеньком пальто, а про шапку и в помине не слышал. Чуя засмеялся. Какая же Гин иногда хорошая! Вот перестанет скрывать эту свою часть, заботливую и чуткую, поддерживающую и преданную, так у неё в миг нарисуется немерено поклонников, поклонниц и друзей. Она совсем как её брат, а может, как и сам Чуя, посещает его мимолётная мысль. — Пусть отдохнёт. У него не самые лучшие дни, — произнёс Чуя громко, чтобы перекрикнуть музыку. На фоне слышится звон удара о тарелку на барабанной установке. Кажется, Осаму ещё не наигрался, — зря ты мне не сообщила, я, может быть, тогда бы и не пришёл, выиграла бы пятьсот йен. Она цокнула и закатила глаза, и когда Тачихара забрал у неё бутылку пива и радостно унёсся в другую компанию музыкантов, она подошла к тому углу небольшой кухни, где стоял Чуя, и открыла ещё одну, после чего налила в его пустой бокал немного алкоголя. Они чокнулись и, молча отвернувшись друг от друга, одновременно сделали глоток. Звуки барабана всё не прекращались — теперь слышался незамысловатый и абсолютно неумело сыгранный ритм, который заставил Гин в голос рассмеяться попыткам Осаму. Чуя также заливисто засмеялся вместе с ней и набрался наконец смелости выбраться со своего уголка безопасности и, приговаривая то извинения, то ругательства толпившимся людям, протиснулся к Дазаю. Теперь уже Осаму увлечённо слушал стоящего рядом юношу, который, активно жестикулируя, объяснял тонкости игры на барабанах, а Дазай кивал и произносил иногда восторженные вставки, будто бы вот-вот повернётся к Чуе и сообщит ему о твёрдом намерении купить барабанную установку. Заметив его, Осаму в самом деле оторвался от увлекательного диалога и с озорной улыбкой взял Чую за запястье, подтянул ближе и наклонился к его лицу почти вплотную, чтобы было лучше слышно. Только бы не установка, пронеслась в голове Чуи жалобная мысль. — Какое упущение не использовать в оркестрах барабанные установки! Я за столько лет насмотрелся на все эти литавры, большие барабаны, малые барабаны... а вот если бы всё сразу, как было бы замечательно, Чуя-кун! — Дазай рассмеялся, а через пару секунд нарочито нахмурился и опечаленным голосом протянул, — в тот день, когда я пошёл в классическую музыку, во мне умерла рок-звезда. Нужно ещё немного виски! Но стоило Осаму, все ещё не отпуская его запястье, двинуться в направлении кухни, Чуя дёрнул его на себя и твёрдо принял решение больше не допускать Дазая к алкоголю, потому что, честное слово, он точно прямо сейчас позвонит и закажет барабанную установку, если выпьет ещё стакан. Когда он перешёл с шампанского на виски, Чуя тоже не знал, но был уверен, что он успел за это время опрокинуть уже стаканчик-другой. — Думаю, уже поздно возрождать в тебе эту рок-звезду, — пояснил он коротко. Дазай слегка надул губы и нахмурился, но когда заметил, что ни один мускул на лице Чуи от этого не дрогнул, устало склонился и упёрся своим лбом в его. Осаму наверняка неудобно, но Чуя не пытается его одёрнуть и небрежно зарывается рукой в его волосы, поглаживая. Чуя чувствует на себе несколько настороженных взглядов — ожидаемо, друзья Тачихары несильно отличаются от него самого и создают впечатление не самых тактичных и культурных молодых людей на грани отчисления — и, Чуя готов был поклясться, если бы музыка была потише, он бы тихонько рыкнул на них предупредительно, и сильнее бы притянул к себе Дазая. Ему, в общем-то, всё равно на всех вокруг, и Чуя не сомневается, что Осаму даже нравится чувствовать осуждение и оспаривать его всем своим видом. Дазай тоже смотрит куда-то в сторону, на других людей, и улыбается, почти хищно облизывает губы. Чуя выпутывается из его в рук в ту же секунду с едкой усмешкой, и слышит недовольный вздох сверху. Осаму нравится работать на публику, Чуя же не любит быть в центре внимания, а Дазай даже не берёт в расчёт то, что Чуе ещё учиться в колледже и видеться с этими людьми; он, тем не менее, не оставляет расстроенного Дазая совсем без внимания, поворачивается и облокачивается на него спиной, а тот довольно заключает его в объятья. Весёлым голосом Осаму что-то говорит, но Чуя не разбирает, отвлекаясь на Тачихару, который любезно передаёт Чуе ещё бокал шампанского. Он благодарит его, а сам про себя опечаленно думает, что лучше бы они взяли побольше вина. — Знаете, Дазай-сан, я точно также заинтересовался барабанами — тук-тук по установке друга, и всё, через пару лет уже в музыкальном колледже, — произнёс Мичизу, похлопывая Дазая по плечу. — Ага, а играешь почему-то до сих пор также, — услышав голос Гин, Чуя вздрогнул. Как всегда незаметная, а в таких-то условиях и вовсе чуть не довела своим внезапным появлением до сердечного приступа. — Ах, боюсь, все претензии придётся высказать моей подруге, которая благочестиво подтягивала меня по специальности, преподобной Акутагаве Гин... — засмеялся он звонко. Звук подзатыльника раздался на удивление громко, и Чуя тоже не смог сдержать смеха, — я только что признал твоё мастерство, чего руки сразу распускать! Она фыркнула и скрестила на груди руки, но почти тут же забыла и о Тачихаре, и о Чуе с Дазаем, разойдясь в гневном «А ну прочь от установки!» и подойдя твёрдым шагом к любопытным ребятам с вокального отделения. Мичизу коротко пояснил, что Гин иногда его наставница, а иногда — спонсор, и его барабанная установка ровно на пятьдесят процентов её заслуга. Кроме того, Чуя знал о том, насколько бережно она относится ко всему, что ей дорого, и ему легче лёгкого представить, как её передёргивает от ситуаций, где любая барабанная установка оказывается в опасности. Чуя понимает — сам же однажды чуть не побил однокурсника, который уронил флейту — и наблюдает почти с сочувствием за бедолагами, которые под одним только её взглядом сделали шаг назад. — Ну так покажи мастер-класс! — крикнул ей Тачихара, пока она бережно провела рукой по блестящей тарелке. Гин глянула на него, вопросительно выгнув бровь, но Мичизу совсем не шутил и кивком головы указал ей на окно, на котором лежали две потрёпанные барабанные палочки. Послышались одобрительные выкрики. Тачихара же громче всех присвистнул, за что поймал её грозный взгляд, но своего добился; в ту же секунду Гин, заправив рукава и убрав мешающиеся пряди волос за уши, поудобнее устроилась за барабанной установкой. Музыку Тачихара любезно убавил до еле слышного фонового шума, и тогда Гин начала — окинув взглядом толпу, она усмехнулась и покрутила немного барабанные палочки, и, наконец, начала импровизированное барабанное соло. Движения её рук резкие и точные, создают в одно мгновение чёткий ритмический рисунок, до того сложный, что Чуя нервно сглатывает, наблюдая за её спокойным невозмутимым лицом. Глухие звуки ударов разлетаются по всей квартире, а редкие удары по тарелкам создают долго оседающий звон; смешки и гомон замолкают, все взгляды направлены на Гин, а она играла так, будто совсем одна. Сосредоточенным и мрачным взглядом она следила за собственными движениями; ритм стал более агрессивным, она чаще стала бить по тарелкам, и в этот момент на долю секунды подняла взгляд. Тачихара на эту же секунду и вовсе перестал дышать и замер. Улыбка, до этого не сходящая с его лица, сменилась на выражение поистине удивлённое и восхищённое. Все тут смотрели на Гин с восхищением, но Тачихара смотрел с самым настоящим любованием; Чуя мельком глянул на него и коротко усмехнулся, переводя взгляд на Осаму. Должно быть, это тот особенный взгляд, каким иногда Дазай смотрит на него, пока он играет, взгляд поклонения перед теми талантами и чертами, что никогда ему самому не приобрести. Гин, безусловно, хороша — даже в агрессии своей хороша, она заставляет слушать всем своим видом, приковывает намертво; Тачихара и вовсе теперь не улыбается, а глаза его блестят совсем ярко в приглушённом свете комнаты. Гин смотрела на него, когда завершила своё барабанное соло, и преспокойно встала и вернулась к ним, забирая из рук Тачихары бутылку пива. Гин смотрела на него так, что, казалось, все звуки вокруг притупились, и она чётким выстрелом убила его мгновенно. В прочем, стоило ожидать, что «показать мастер-класс» в понимании Гин было бы ничем иным, как показать, кто здесь главный и заслуживает всех этих взглядов и похвалы. Всё такая же грозная и мрачная. Старая добрая Акутагава Гин. — А я и с самого начала не сомневался, что звание преподобной мастерицы Акутагавы Гин вполне себе заслуженное, — нарушил тишину Дазай и посмеялся. Гин же улыбнулась ему коротко и отвела глаза почти смущённо; Чуя тяжело вздохнул, признав в Осаму совсем уже напившегося человека, и выразил Гин своё восхищение, но чуть более сдержанно. — Брось, Чуя-кун. Это то, что мы все умеем, просто некоторые, — она кивнула головой в сторону Тачихары. Тот же сразу после выступления Гин убежал в толпу, заводя бессмысленные разговоры с первыми попавшимися под руку студентами, — ленятся выжимать из себя всё до максимума. Ты, впрочем, и без того знаешь, насколько легко это становится сделать, если очень хочется; Рюноске часто рассказывает про тебя, и я с самого момента поступления думала, что ты своим примером протоптал дорожку для очень многих бездарностей. Мне, например, и вовсе в музыкальной школе сказали, что у меня слуха нет ни крупицы, — засмеялась она звонко. Чуя выпутался из рук Осаму, который неохотно, но отпустил его, когда заметил играющих в карты девушек на кухне и пообещал Чуе сыграть с ними только одну партию, после чего можно и по домам — благородное предложение уйти пришло ему в голову только после шестого зевка Чуи за последний час. Он же, оставшись наедине, был вовсе не против ещё немного поболтать с Гин, учитывая то, как тяжело ему даётся связать в её присутствии хоть пару связных предложений. — Да ну, ни за что не поверю, что ты могла так мной... восхищаться, — смущённо подобрал Чуя слишком громкое, но подходящее слово. Гин усмехнулась и махнула рукой. — Не знаю точно, Чуя-кун, достоин ли ты восхищения, как человек, но ты великий музыкант хотя бы потому, что проделал путь в два раза больше этого твоего Дазая или Рюноске. Ты великий музыкант, потому что родился по определению невеликим, а это вселяет надежду, знаешь ли. — Гин, — Чуя тяжело вздохнул, нахмурившись. Он хотел обратиться к ней, сказать, что она ошибается, но слова застряли у него в горле и он никак не мог произнести ни звука. По определению невеликий, пожалуй, самые точные слова, которые о нём когда-то говорили, и пока в Гин это вселяло надежду, Чую же до ужаса напугало. — Ни слова больше, — тихо произнесла Гин, — кажется, тебя ждёт очень тяжёлая неделя. И чем бы она не закончилась, Чуя-кун, ты останешься человеком, показавшим иной путь. По крайней мере, для нас с братом. Через полчаса Чуя всё же оторвал Осаму от подружившихся с ним студентов и вызвал такси до его дома. Всё же, Гин частично права — его ждёт решающая неделя, вот только её финал либо добьёт его окончательно, либо даст дорогу новому, обновлённому Чуе.