moll

Несколько дней Чуя проводит дома у Дазая. К его удивлению, это время проходит для него без тревог и переживаний, оно тягучее и плавное, однообразное. Для Чуи однообразная жизнь вообще раньше казалась наказанием, но, попав в поток, он больше не мог сопротивляться тому, что хотел ненадолго прикрыть глаза и идти так, наощупь, заранее зная, что представляет из себя следующий шаг. Он никогда бы не подумал, что образовавшийся в его жизни хаос в лице Осаму в конце концов приведёт его к этому смирению. Осаму подставлял плечо по необходимости. Был строг по необходимости. Перехватывал часть тяжести бытия Чуи также по необходимости. Дазай сам по себе был теперь для него по необходимости. По крайней мере, Чуя убедился в этом за эти пару дней их совместной жизни. Дни походили один на другой, и эта стабильность давала Чуе такую желанную ныне опору. Составляющие этого дня тоже были для Чуи максимально комфортными — он не знал, был ли Дазай специально таким или же по окончанию всех прослушиваний и экзаменов Чуи он чуть поумерит свою снисходительность и учтивость; тем не менее, Чуя точно уверен, что Дазай никогда не будет в нём сомневаться. Осаму, смирившись со своим статусом безработного, не спешил искать себе постоянного занятия, лишь бренчал на пианино в своей комнате в одиночестве, может быть, даже надеялся, что это к чему-то приведёт. Чуть позже — в день, когда Чуя приехал с полным рюкзаком вещей и мрачной просьбой пустить его до субботы — Дазай почувствовал резкую необходимость быть полезным. Каждое утро он просыпался за полчаса до того, как звенел будильник Чуи, чаще всего и вовсе полагаясь только на поднимающие его резким приступом тревоги биологические часы, и неумело готовил завтрак, поглядывая заспанными глазами за окно. Так он заметил первый в этом году снег и сразу же поспешил обрадовать Чую, который только-только встал и сонно потирал рукой глаза. Когда Чуя отправлялся на занятия, Осаму плотно закрывал дверь в свою комнату, чтобы не появлялся соблазн сесть за пианино, и много читал: то принесённые много лет назад книжки Акико, то учебную литературу Чуи, оставленную им на обеденном столе, то и вовсе пролистал какой-то журнальчик про путешествие, оставленный когда-то по ошибке в его почтовом ящике. Он начал записывать некоторые мысли в дневник: там и мимолётное желание обязательно выбраться на горячие источник, и некоторые рецепты, которые ему передал Чуя, чтобы Осаму практиковался на самых лёгких блюдах, а по бокам куча зачёркнутых слов о новых пьесах, написанием которых он занимался в свободную минутку. Мысли о них, тем не менее, не покидали его почти никогда, и поэтому небольшие наброски можно было найти практически по всей квартире. На второй день пребывания здесь Чуи, они вместе разобрали пятнадцать исписанных листов, выбирая лучшее и даже вместе сыграли пару отрывков; в итоге они сократили количество листов до двух, которые Осаму гордо обозначил первой частью новой пьесы. То, что он никак не мог сделать за две недели, Чуя смог структурировать и обобщить за три часа. Но на деле в музыке Осаму помогал Чуе больше, чем он ему. За этим, собственно, Чуя и пришёл к нему, чтобы за несколько дней набраться не столько опыта, сколько смелости и знаний, в чём Дазай, как бывший дирижёр оркестра Юкити, имел представления больше, чем кто-либо другой. Когда Чуя возвращался домой после занятий или после того, как ненадолго забегал к отцу, то непременно находил Дазая изучавшим ноты на диване в гостиной. Осаму никогда не отрывался от этого, когда слышал громкий хлопок входной двери, и не позволял себе оторвать взгляда от разложенных перед ним листов и различных сборников, но всегда весёлым голосом, противоречащим его сосредоточенному мрачному взгляду, заговаривал с ним о простых бытовых вещах. Чуя не был уверен, что Дазай в самом деле улавливал его ответы, поэтому иногда и вовсе не отвечал ему и молча проходил на кухню, чтобы заварить кофе. Осаму же слушал, в самом деле его слушал, и наблюдал еле заметно краешком глаза, чтобы в итоге, когда всё сходилось в единую полную картину сегодняшнего настроения Чуи, он знал, до какой грани он мог сегодня довести его этими разложенными перед ним сборниками. За эти несколько дней Дазай к сожалению отметил, что картина его настроения всегда была одинаковая, и удручало его это кажется гораздо больше, чем самого Чую. Позднее он стал силком утаскивать Чую в постель с заходом солнца, отрывая его от учебников и инструмента под недовольные бормотания. Когда он засыпал, Дазай неспеша убирался, складывал аккуратно в папку помятые ноты, любезно чистил его флейту и убирал в чехол, а сам уже за полночь ложился рядом с ним и вглядывался в усталое и хмурое даже во сне лицо Чуи. Они не обговаривали то, что будут спать вместе. Просто Осаму показалось надёжным то, что он будет рядом, пока Чуя не проснётся. Всё шло своим чередом, и Чуя не мог не отметить, что принял правильное решение. Он мог бы оставаться до поздней ночи у Коё, что было бы, в прочем, логичнее, раз уж она профессиональная флейтистка и как никто другой знает, как и Чуе им стать; он мог бы оставаться у Акутагавы и вовсе до самого утра, и они бы по проверенной годами схеме исправления друг друга и стороннему взгляду пришли бы к желаемому результату к нужному времени; он мог бы, пожалуй, обратиться к самому Мори, но одна только мысль о нём теперь вселяла в его сердце немыслимую тревогу, и благоговение перед наставником только лишь старательно отворачивало от него на сто восемьдесят градусов. Повинуясь сердцу, Чуя совершил указанный оборот, чтобы увидеть там Осаму, любезно протягивающего ему руку помощи. Чуя не знал, сможет ли Осаму довести до идеала его мастерство, но впервые в жизни ему хотелось не идеала. Ему хотелось, чтобы кто-то поддержал его в случае неудачи, а так уж сложилось, что никто из пришедших в голову Чуе людей ни разу не видел его неудачи и полного краха. Осаму тоже не видел, но и победы Чуи прошли мимо него. Утро субботы же от предыдущих отличалась. Хотя бы тем, что Чуя проснулся, с тревогой хватаясь за грудь и чувствуя быстро колотящееся сердце, и вдруг обнаружил, что солнце давным-давно взошло и мягко проникало в комнату через небольшую полоску неполностью раздвинутых штор. Одной рукой потирая глаза, наспех стирая остатки сна, второй он искал телефон на полу от кровати, где он его оставлял в силу отсутствия свободного места на маленькой тумбочке. Увиденное его только больше разозлило — будильник на половину седьмого был выключен, а сейчас время подходило к десяти. Он и без того согласился лечь пораньше и выключил будильник на половину шестого, а Дазай!.. Чуя бы поставил пароль на телефон прямо сейчас, но ему нужно было срочно компенсировать потраченные впустую три с лишним часа. Наскоро натянув на себя растянутую серую футболку, Чуя вышел из спальни. Дазай же уже как час был на кухне и сейчас с гордым видом расставлял на стол приготовленный завтрак: острый холодный тофу и жаренные яйца. Чуя, всё ещё стоявший в дверном проёме, наблюдал за этой картиной около минуты, так что почерневший от злости взгляд от аппетитного запаха наконец-то прояснился, и он отчаянно пытался вновь убедительно нахмурится, чтобы ругать Дазая с соответствующим выражением лица, а не пускать слюнки, поглядывая на тофу. — Чуя-кун, не думаю, что хорошая идея так долго стоять босиком на холодном полу, — сказал наконец Осаму, краешком глаза поглядев на Чую. Тот встрепенулся, поджал губы, но ничего на замечание не ответил, и наконец сел за стол. Ему не нравилось, что Дазай никогда не подаёт виду, что замечает его, — я хотел сварить рис к тофу, но оказалось, что рис закончился, и я... — Ты зачем будильник выключил? — Чуя прервал Осаму на полуслове, но всё же не смог передать свои прежние гнев и раздражения. Он посмотрел на него с простым лишь любопытством и давал вполне справедливую возможность оправдаться, но Дазай, который не мог просто так купиться на подобную доброту, всё же подметил, как неподвижно сидит Чуя, смотрит исподлобья и напряжённо сжимает руки. — Чтобы ты выспался, очевидно, — отвечает он непринуждённо, разливая при этом чай по небольшим чашечкам, — я же уже говорил тебе, что Фукудзава ждёт тебя к двум... Зачем тебе просыпаться в шесть? Это вредно. — У меня было бы время ещё немного подготовиться! Сам же вчера говорил, что у меня страдает исполнение последней части. Чуя недовольно фыркнул и принял из рук Осаму горячую чашку, сразу же сделал глоток отдающего горечью зелёного чая и немного съёжился, потирая одну ногу о другую от холода, тянущегося по полу. Дазай же уже потихоньку приступал к трапезе, как вдруг остановился и тяжело вздохнул. Если бы не кусок тофу у него во рту, то Осаму определённо бы жалобно простонал, вскидывая голову к небесам; он в самом деле вчера вечером вскользь заметил, что под конец немного скомкано звучат последние несколько тактов, но в ту же минуту он предложил решение, с которым, как он думал, Чуя согласился — аккуратно и незаметно перехватить дыхание в неположенном месте, отчего при идеальной технике остаток звучал бы достаточно полно и насыщенно. Теперь же Осаму припоминал, что Чуя просто не успел высказать своё мнение по этому поводу, лишь неопределённое «может быть», после которого Дазай поспешил оторвать Чую от флейты и убедить в необходимости лечь пораньше. — Я думал, тебе понравилась моя идея, — сказал он в итоге, излишне жалобно поджимая губы. — Это рискованная и нестабильная идея, и лучше было бы просто немного потренироваться, приноровиться... Так у нас было бы больше времени, а теперь что? Два раза и... — Нет-нет-нет, Чуя-кун! Я категорически против, чтобы ближайшие несколько часов ты брал в руки флейту, — он строго вскинул руку, показывая своё серьёзное намерение, и Чуя хотел было возразить, но проникся любопытством. Он откинулся на спинку стула и задумчиво скрестил руки на груди, — надо настроиться и отдохнуть немного. Сменить вид деятельности. — А нельзя менять вид деятельности как-то после?.. Осаму, я... — Слушай, у нас как минимум два свободных часа, и их можно потратить на что угодно, кроме музыки. Клянусь, Чуя-кун, я знаю, каково это работать в оркестре, и не просто так хочу вырвать и себе кусочек твоего времени до того, как Мори-сан схватит тебя в свои крепкие объятия и я больше ни-ког-да тебя не увижу, — драматично протянул Дазай и рукой зачесал волосы назад, чтобы расстроенный и отчаянный взгляд тёмных глаз растрогал Чую окончательно, — да и погода сегодня замечательная, мы могли бы сходить в... — Я хочу остаться дома. Чуя вспомнил, как у него болели руки вчерашним вечером. Мори вот всегда ругал его за неправильную постановку, постоянно качая головой и тяжело вздыхая над тем, что Чуя никак не сродниться с инструментом; на деле же всё было не так плохо, и к нынешнему периоду своей жизни Чуя смог выровнять осанку и держать флейту параллельно полу, так что никто и не заметил бы, как неудобно поддерживает корпус левая рука. Чуя не смотрел на Осаму и притупил взгляд, на пару мгновений почувствовав вновь, как тупая боль тянется от дрожащих пальцев к ладоням. Пожалуй, ему в самом деле не хотелось сейчас снова измучить себя до того, что перед Фукудзавой он сможет концентрироваться только на том, как бы поудобнее переставить руки, но и предложение Дазая о том, чтобы выйти и прогуляться на морозном воздухе, не казалось ему заманчивым. Как минимум час они просидели в тишине. Устроившись поудобнее на диване, Чуя спиной облокачивался на спину Дазая, одну ногу подмяв под себя, а другую свесив с дивана, и читал один из тех журнальчиков, которые лежали на столике после всестороннего изучения их от Осаму. Дазай же держал перед собой телефон и слушал один из многочисленных сохранённых подкастов для медитации, которые по удивительным причинам не приносили обещанную отстранённость от всего мирского — может быть, потому что вопреки рекомендациям он использовал только один наушник и сбавил громкость почти до минимума. Зато его успокаивало дыхание Чуи и задумчивые хмыканья, которые он то и дело издавал по ходу чтения. Он сам сказал Осаму хотя бы немного помолчать, и он был готов беспрекословно следовать требованиям, но ровно до тех пор, пока случайно не обернулся и краем глаза не увидел ту самую статью про горячие источники, которую он хотел обсудить с Чуей. — ...представь, как было бы замечательно! К тому же, после того, как похолодает... — Осаму разошёлся в заманчивом монологе, активно при этом размахивая руками и опираясь Чуе на плечо, иногда показывая пальцем в журнал. — Как найдёшь работу, так сразу, — заключил Чуя и перелистнул страницу, едко при этом усмехнувшись. Дазай закатил глаза и жалобно умостил подбородок у него на макушке. Снизу послышались возмущённые вздохи, но они остались бессовестно проигнорированы. — Ты найдёшь работу быстрее, чем я! Да и что по-твоему вообще зарабатывают уличные музыканты?.. — То есть узнав, что ты потерял работу, все те крутые дорогущие рестораны, в сторону которых мне было даже страшно смотреть, прекратят звать тебя сыграть три песенки за огромную сумму? Не смеши меня. Да и те твои записи, я смотрю, раскупают неплохо; ты же работаешь над новым альбомом? Вот и работай. — А на выручку мне свозить тебя на горячие источники? — Угу. А я, так и быть, угощу тебя там бутылочкой вина на свою нищенскую зарплату музыканта. Осаму идея вполне приглянулась, заметил Чуя, когда отложил наконец журнальчик и обернулся к нему на пол-оборота, ловя его преспокойный тёплый взгляд; он игриво с лёгкой усмешкой потрепал Чую по голове и, сам того не замечая, следующим движением чуть более ласково пригладил выбивающиеся пряди. Сначала он столкнулся с недовольным шипением и неразборчивым и недосказанным ругательством, когда зацепился за запутавшиеся пряди, мягко протягивая руку через всю длину и убирая волосы с его плеч за спину, но эффект произведён был, отметил про себя Осаму, когда Чуя перехватил его за руки и силой завёл их Дазаю за спину, привстав на колени и нависая над ним. Смерив его строгим взглядом сверху вниз, он всё же на мгновение наклонился и оставил на его губах секундный поцелуй, после чего как ни в чём не бывало отстранился и слез с дивана, коротко уведомив Осаму, что идёт в ванную. Так Дазай понял, что у Чуи особое отношение к тем, кто трогает его волосы. Он подкараулил его на выходе из ванной комнаты и прежде, чем Чуя успел бы ему возразить, в одно предложение выпалил всевозможные аргументы, почему он должен заплести Чую на сегодняшнее прослушивание. Чуя слушал его, распахнув глаза и нахмурив брови, и собирался вполне ожидаемо отказаться; Дазай всё предвидел, поэтому сослался на то, что бедняжка Чуя-кун весь дрожит от холода и ему нужно как можно быстрее высушить волосы, и в руках его в ту же секунду словно по волшебству оказался фен. Чуя возмутился — он вообще-то спрашивал у Осаму про наличие фена, а в ответ Дазай лишь пожал плечами и коротко пробубнил, что он им уже несколько лет как не пользуется. Чуя тяжело вздохнул и всё же поплёлся за Дазаем обратно на кухню, решив немного потешить его, раз уж он так загорелся идеей, и умостился на высоком стуле, подпирая рукой подбородок, пока Осаму включал в розетку фен и бегал за расчёской; Чуя умолял его принести ещё и зеркало, чтобы ощущать, что он хоть немного контролирует процесс, но такого, очевидно, у Осаму не оказалось. Процесс был долгий и крайне громкий, но под конец Чуя всё же угомонился и замолчал, про себя придумывая Осаму изощрённую месть, иногда лишь хмыкая и поругиваясь, когда Дазай излишне сильно тянул за некоторые пряди. Позже и он сам перестал ругаться, чуть более ласково проводя расчёской по мокрым рыжим волосам, и даже выставил более щадящую температуру на фене — видимо, сообразил наконец, как им пользоваться, усмехнулся про себя Чуя, когда тянущая боль ушла и стало, как бы не было неловко признавать, вполне себе приятно. Он даже сам легонько откидывался на спинку стула, вслед за руками Осаму, чтобы он ещё раз аккуратно провёл пальцами, придавая форму, а Дазай не смел ему отказать. Совместная работа в итоге привела к тому, что Чуя, взглянув в зеркало, рассматривал себя совсем без отвращения, задумчиво вертел головой и легонько касался небрежно уложенных прядей. Это отличалось от того, что с ним сделала Коё, когда он шёл на своё первое прослушивание в оркестр, и Дазай, детально запомнивший этот забавный прилизанный образ злобного той-терьера, с ехидной улыбкой сообщил об этом Чуе. Часы показывали первый час. Чуя, так рвавшийся до этого к флейте, наконец получил в руки свой инструмент; он знал, что у него не будет времени готовится прямо в театре, и максимум, который ему позволят, это жалкие пять минут на разогрев, в то время как Дазай давал ему сорок. Чуя никогда не открывал чехол с такой осторожностью, будто инструмент в нём совсем новый и хрустально хрупкий; в руках же он держал его крепко и твёрдо, сливаясь с холодным металлом разгорячёнными ладонями, и руки его с механизмом флейты стали единым целым. Дазай наблюдал за ним, но ни слова не говорил, лишь жадно очерчивал глазами его тёмный силуэт в полумраке квартиры, не в силах найти границу между ним и инструментом. Чуя Накахара, раб своей флейты, не смог стать её повелителем, но это больше и не требовалось. Она ему не приказывала, он не приказывал ей, они договаривались между собой и находили общий язык в каждой сыгранной ноте, в каждой выдержанной паузе и в каждом акценте. Он опять играл «Орфей и Эвридика».

***

Никогда ещё здание театра не казалось Чуе таким большим. Перед входом он поднял голову, задумчиво оглядел его вдоль и поперёк, словно спрашивая разрешение войти. Дазай стоял за ним, держал руку у него на плече, и, кажется, что-то говорил, но Чуя его не слушал. Всё, чему Дазай мог его научить, и без того плотно въелось ему в голову, и Чуя безоговорочно знал, что если бы именно Осаму сидел рядом с Фукудзавой и выносил решение, то он бы без колебаний, только лишь прозвучала бы последняя нота, принял его в оркестр. Но Дазай стоит не с Фукудзавой, он стоит рядом с ним, и Чуя, на мгновение сомневавшийся в правильности такого расклада, отогнал все плохие мысли и посмотрел на него. Глаза Дазая, обычно тёмные-тёмные, сегодня даже в полумраке необычайно ясные и для Чуи неожиданно понятные; ему нравится смотреть на такого Дазая, ему спокойно. Чуя прогоняет все глупости в своей голове и с улыбкой открывает тяжёлую дверь театра, проскальзывая внутрь. Стоя перед дверью, на которой висела небольшая элегантная табличка с именем Фукудзавы, Чуя взялся за ручку, но не сразу её опустил. Он слышал тихий приглушённый голос Мори, и он в мгновение самой мрачной мыслью забрался в его голову, пробирая до дрожи. Дазая он попросил подождать в холле, его нет рядом, чтобы сказать, что Мори — простой демон в его голове, но только лишь там и существует. Чуя бы, конечно, не поверил, но под пристальным взглядом Осаму не смог бы показать себя трусом и тут же высокомерно бы задрал голову, поджал губы и открыл бы эту чёртову дверь. Так он и сделал. Мори не может быть демоном в его голове, потому что один там уже поселился, что и вовек не вытравишь. — Чуя-кун как всегда ни минутой раньше, ни минутой позже, — хрипло посмеялся Мори, поглядывая то на вошедшего Чую, то на наручные часы. Первая мысль, настигшая его, была о том, что Мори необычайно похорошел. Идеально выглаженный чёрный фрак на нём смотрелся лучше белой рубашки из формы преподавательского состава, а красный шарф, идеально свисающий с его шеи, придавал шарма, а не некого болезненного вида, как было ранее. Он стоял гордо, выпрямив спину, завязав волосы в аккуратный хвост, мешки под глазами стали почти незаметны, а взгляд его игриво загорелся. Загорелся опасным огоньком, показалось Чуе, но он и сам был не промах, взглянул на него решительно и улыбнулся необычайно просто, улыбнулся, как своему дорогому учителю. Секундная игра между ними была прервана Фукудзавой. — Накахара-сан, я рад, что вы всё же пришли. Уверен, для вас было непросто осознавать некие особые условия из-за Дазай-сана, но вы и сами прекрасно знаете, что именно Мори-сан и не даст вам спуску, — он даже слегка улыбнулся, — не сочтите за некомпетентность, но вы же не против сыграть нам прямо здесь? Боюсь, сейчас мы не найдём свободного места для вас одного, да и к тому же, вы всё равно приглашены на особое прослушивание в качестве исключения, а эксперт-флейтист у нас теперь в одном лице с дирижёром. Мы можем дать вам пару минут на подготовку. Сперва Чуя с лёгким поклоном поприветствовал его, а затем незамедлительно достал флейту, в считанные секунды лёгкими и быстрыми движениями собрал её и примерил под себя. Фукудзава с Мори не следили за тем, как он разыгрывается, а вот Чуя краем уха всё же улавливал, что они друг с другом шёпотом переговаривались. Ровно через две минуты Чуя закончил, и мгновением ранее Мори, до этого опиравшийся на подоконник, встал и с интересом принялся наблюдать. Он знал до секунды то, когда Чуя закончит разыгрываться, знал, как именно встанет, как будет объявлять то, что собирается играть. Мори так много про Чую знал, что он до сих пор чувствовал лёгкий холодок, пробегающий по спине. Но Мори не знал, как именно он будет играть. Для кого он будет играть. — Я буду играть мелодию из оперы «Орфей и Эвредика», — произнёс Чуя ровным голосом, наблюдая за тем, как Мори шёпотом одновременно с ним проговаривает тоже самое, всем своим видом показывает, насколько сильно Чуя для него предсказуем. Ему не нравится атмосфера здесь, она кажется ему обманчивой; мужчины перед ним, конечно же, профессионалы своего дела, стоят безэмоционально и сухо с того самого момента, как прозвучала первая нота, но Чуе кажется неправильным, что перед ним только они. Ощущения отличаются от тех, когда стоишь на большой сцене совсем один, когда перед тобой и после тебя на этом самом месте будут десятки таких же безымянных музыкантов, когда в зале все смотрят оценивающим и пожирающим взглядом, как будто волки на цепи; но как же торжественно это чувство! Как же торжественно флейта заполняет огромный зал! Но Мори не даёт Чуе чувствовать торжественность, специально не даёт, потому что Чуя пока не заслужил торжества. Чуе никогда не нравилось, что Мори обязательно нужно это доказывать. Впрочем, эта его черта не менялась, и он был готов доказывать из раза в раз, чтобы никто никогда не смел пожалеть его и пожалеть о нём. Чуя стоит на холодном полу, сверху мигает старая лампа, на нём та простая одежда, в которой он ходит на занятия, но ему легко представить, будто это не так, когда он играет этого дурацкого и нелюбимого «Орфея». Играет снова, играет перед теми же людьми, и если тогда ему позволили сделать это на сцене, то и теперь не запретят этого представлять. Он играет достойно этой сцены, поэтому горделиво поднимает голову на высоких нотах, смотрит на них сверху вниз полуприкрытыми глазами, позволяет себе легкомысленно расслабить окаменевшие руки. Мелодия льётся из-под его пальцев мягко и чисто, но не заполняет собой кабинет; Чуя меняет тактику, ведёт звук и запутывает в искусных узорах, он проходится вокруг него самого, обволакивает, заключает в своих тёплых объятьях, он точен и выверен до доли секунды. Чуя никуда не смотрит, перед глазами его размытая и неточная картинка, на которой он намеренно не концентрируется, оставляя для себя доступным одни только слух и осязание, но стоило ему на длинной паузе прояснять взгляд, как он сталкивался с Мори. Когда это случилось в самом конце пьесы, Мори отвёл глаза. Когда Чуя отвёл от губ флейту, Мори заливисто и искренне рассмеялся. Чуя улыбнулся ему в ответ, пусть и не знал, о чём говорит ему этот смех Мори, и не знал, вынесут ли ему сейчас приговор, который несмотря на его настрой всё равно выбьет землю у него из-под ног. Он знал, что был достоин сцены. Может быть, вовсе и неважно какой именно — здесь ли или на той набережной, во мраке своей комнаты или кабинете Коё — но он был достоин! Он, Накахара Чуя, самый настоящий флейтист! Они могут сказать ему, что это не так, но тогда он придёт ещё раз и... — Мне понравилось, — произнёс Мори, вновь встав ровно и статно, но всё ещё при этом улыбался ему так, как никогда ещё этого не делал. Он продолжил, говоря с долькой напущенной шутливой обиды в голосе, — это настоящее унижение моему преподавательскому мастерству. Дазай-кун сделал с тобой за пару месяцев то, над чем я бился годами. — Вы были и остаётесь моим единственным преподавателем, Мори-сан, — Чуя отложил флейту в сторону, — Дазай-сан научил меня многому, но из того, чему меня не научили бы вы, была одна-единственная вещь. — Ну, так просвети меня. — Чтобы называться музыкантом, достаточно просто любить играть музыку. Вы говорили, что мой инструмент взял надо мной верх, но вы не научили меня с ним договариваться. — И теперь ты считаешь себя музыкантом? — Всё верно, Мори-сан, — улыбнулся он широко, принимаясь медленно разбирать свою флейту. Он бережно стирал с неё все следы и также полюбовно укладывал в чехол, — и вы ровно минуту назад сказали, что тоже так считаете, не так ли? В глазах Мори прорезался блеск, и распирающая его гордость всё рвалась наружу, и Чуе при взгляде на него на миг показалось, что от неё он будто и вовсе светится, и всё ещё при этом улыбается, глядит на него по-родительски; Чуя, как только разобрался с флейтой, встал и подошёл к нему ближе, протягивая ему руку, и Мори с гордостью пожал её, «как музыкант музыканту», прокомментировал он. Фукудзава наблюдал за разворачивающейся сценой молча, и только затем, в возникшую паузу, ровным голосом объявил, что искренне сочувствует ему в том, что ему вновь каждый день придётся видится с Мори. Из кабинета он вышел третьим флейтистом оркестра Юкити.