moll

Обсуждение условий и обязанностей прошло довольно быстро. Мори умело разложил по полочкам всё, что Чуе следует знать, и высказал пару собственных мыслей о том, когда лучше приступить к работе. Он высказался резко против того, чтобы прерывать учёбу или относится к ней недобросовестно, и на пару минут в нём вновь проснулся преподавательский дух, разбушевавшийся от едкой шутки Чуи про то, что не так-то и нужна ему теперь репетиция в оркестре в колледже, он и здесь этого нахватается. И был, конечно же, прав: из репетиций в оркестре теперь и состояла самая важная часть его дня, но и те, на счастье Чуи, оказались нерегулярными. Так, завтра у него был полностью свободный день, а вот послезавтра ему нужно будет присутствовать на репетиции в четыре часа дня. Дебют Чуи в качестве флейтиста оркестра был назначен через две недели, в день, когда они возвращались к давнему репертуару, который в руках Мори стал когда-то их визитной карточкой. Дазай же не брал этот концерт вновь принципиально, поэтому задача для новичков представлялась сложная, учитывая тяжесть работы с Огаем, но Чуя, когда Мори показал ему наработки, вздохнул с облегчением — он уже учил это когда-то. Чуя покидал кабинет с счастливой улыбкой до ушей и наконец свободно дышал полной грудью. Он лёгким и быстрым шагом вышел в холл, где моментально нашёл Дазая, что в ожидании сидел на лавочке у стены, подперев подбородок рукой и глядя перед собой; он заметил Чую, и глаза его посветлели. Осаму встал и протянул вперёд руки, и впервые Чуя без всякого стыда, не глядя на людей вокруг, сжал его в своих объятиях, грозясь сломать хрупкого и тощего Дазая своей крепкой хваткой, но он не мог не радоваться, не мог контролировать свою силу и эмоции, и Осаму, глядя на него, лишь с теплотой прижал его к себе в ответ, видя, как блестят слёзки на влажных светлых ресницах. — У меня получилось? — Чуя даже не в силах сказать это утвердительно. Дазай тяжело вздохнул и потрепал его по волосам, и даже сам Чуя не сдержал лёгкого смеха. Каким же смелым он был перед Мори! Он бы, кажется, и вовсе не остановился, если бы не Фукудзава, и наговорил бы лишнего, но только лишь потому, что он был уверен как никогда, что у него получилось. Конечно же получилось, проговаривает он про себя ответ на свой же вопрос вместо Осаму, который в это время подаёт ему заранее взятое из гардероба пальто, — я должен тебя поблагодарить, должно быть. Жаль конечно, что вся твоя великая работа надо мной началась со слов о том, что мне должно быть стыдно зваться флейтистом. — Так ты хочешь меня поблагодарить или заставить извиняться, Чуя-кун? — прощебетал он наигранно-обидчиво, пока Чуя повязывал ему шарф на шее, возмутившись перед этим, что Осаму ни черта не умеет. Может быть, он делал это, чтобы в случае чего в воспитательных целях его придушить, — это я должен быть тебе благодарен. Если бы не ты, я бы никогда не ушёл из оркестра. А ты бы в него никогда не попал. — Тебе лучше помолчать немного, — сказал Чуя, затягивая шарф всё же немного потуже и отходя от Дазая, — продолжишь сегодня вечером. — Хочешь, чтобы я хвалил тебя перед твоим отцом? — Может, ты ему даже понравишься. Они ехали в полной тишине, не включив даже радио, и лишь по пути заехали в магазин за бутылочкой вина. Дазай не знал, какое нравится Чуе, а спрашивать и нарушать возникшее между ними спокойствие ему ни за что не хотелось, поэтому просто купил на радостях Романе-Конти 1964-го года, вспоминая давнюю лекцию Акико о хороших винах; Дазай просто держал её в руках и уже чувствовал разливающееся по телу тепло и ту атмосферу, которая могла бы быть между ними в момент, когда они открыли бы эту бутылку, но знал, что Чуя ни за что не позволит ему пить до встречи с Артуром. Что же, так было даже лучше. Распивать вино при свете луны казалось Осаму прекрасным завершением дня в том случае, если ужин пройдёт на ура. В противном случае, он уже не попробует это вино. Вообще ничего никогда больше не попробует. Дома Чуя не говорил о произошедшем, а Осаму его не спрашивал, даже несмотря на то, что в горле у него комом застрял вполне очевидный вопрос о том, как же прошло прослушивание. Чуя выглядел счастливым, и сбить это редкое отражение радости на его лице Дазай просто не мог себе позволить, поэтому на некоторое время они просто разошлись по своим делам. Чуя сразу же заказал такси и, переодеваясь на ходу, умчал к Акутагаве, Дазай же вновь почувствовал навалившуюся на него тяжесть сразу же, как только закрыл входную дверь. Он пару минут стоял перед дверью в спальню, поглядывая искоса на пианино, и в голове его проносились одновременно множество отвлечённых мыслей, каждая из которых плавно перекладывалась на нотный стан. В итоге он медленным шагом прошёл к инструменту, плавно провёл рукой по крышке и поднял её. Осаму расположил пальцы на клавишах, перекладывая и так и этак, но всё не нажимая их и не издавая ни одного звука в абсолютной тишине комнаты. Только его дыхание, скудное и неглубокое, резало слух. Он потянулся к нотной тетради, лежавшей сверху на корпусе пианино, и неторопливо пролистал её к самым свежим записям: те были оставлены сегодня ночью, пока он не мог уснуть и записывал всё приходящее ему в голову, чтобы опробовать это на следующий день. С хмурым взглядом он зачеркнул больше половины без всякой пробы. Следующий час он сосредоточенно изучал оставшиеся фрагменты, менял длительность, настроение, сами ноты, чтобы в итоге вычленить из семи тактов два и с гордой усталой улыбкой дописать их к чистовику новой пьесы. Когда ему помогал Чуя, было несомненно легче, но Дазай принципиально продолжил работу без лишних глаз. До прихода Чуи он даже начал писать новые фразы, но прекратил сразу же, как только услышал хлопок входной двери. Дазай радостно отложил от себя бумагу и карандаш, который мог бы уже быть сломанным надвое, и выглянул из комнаты. — Как Акутагава-кун? — Спросил Осаму, внимательно разглядывая Чую. С его лица всё ещё не сошло это светлое выражение, но глаза его показались Дазаю потерянными и затуманенными; взволнованный такой переменой, он даже проскользнул к нему в коридор и помог снять пальто, при этом разглядывая его ещё более пристально. — Замечательно, — ответил Чуя, но на мгновение нахмурился и тяжело вздохнул. Дазай не так хорош в отношениях с людьми, но ему показалось хорошим знаком то, что Чуя выражает беспокойство открыто, — в этом и проблема. Он не появляется на учёбе, потому что заболел. Но он не болен. Этот сукин сын... Мог бы сказать мне, если вдруг решил прогулять пару дней. Я ему, между прочим, о таком рассказывал! — Прогульщик! — Воскликнул Дазай, нахмурившись и тыкнув в Чую пальцем, на что тот только скрестил руки на груди и презрительно фыркнул. — Да твоих грешков побольше моих будет, я уверен, — Чуя медленно прошёл на кухню и налил себе стакан воды, надеясь немного успокоится. Что-то ему не нравилось в поведении Акутагавы. Рюноске мог быть непредсказуемым, и Чуя часто не мог понять его мысли и действия, но он всегда действовал открыто и не смел утаивать ни единой детали; сейчас же он, бесстыдно и нагло соврав преподавателям и даже сделав себе справку по болезни до следующей недели, кажется, был совершенно здоров с самого начала. Чуя верил, что ему было плохо, но крайне сомневался, что ему нездоровилось, — я всё равно волнуюсь. У меня плохое предчувствие. Не только насчёт Акутагавы. В принципе. Дазай, я так счастлив, что у меня с самого того разговора с Фукудзавой сердце бьётся быстро-быстро, не замедляясь, и мне кажется, что я в любой момент готов рассмеяться и расплакаться одновременно, и я тревожусь, что это пройдёт в одну секунду. Мой друг не смог разделить со мной самый счастливый день в моей жизни, и я расстроен, но всё же, ты разделил со мной этот день, и я благодарен тебе, но... — Ты боишься, что не сможешь разделить своё счастье с Рембо-саном? Дазай аккуратно поглаживал его плечо костяшками пальцев, разглядывая при этом полуприкрытыми глазами выточенный профиль Чуи. В ярко-голубых глазах у него в самом деле заметен счастливый блеск, омрачённый лишь тревожно подрагивающим взглядом, который метался с одного предмета на другой, в конце концов остановившись на Дазае. Осаму улыбнулся так доброжелательно, как только смог, всем своим видом пытаясь убедить, что Рембо-сан примет его в распростёртые объятья и объявит своим любимым вторым сынишкой. и неважно, что в прошлый раз их разговор закончился тем, что он почти прямым текстом заявил, что его персона для Чуи может представлять опасность. Дазай, конечно же, никогда бы не навредил ему целенаправленно, но в самом деле не знал, будет ли он просто стоять и смотреть, когда только родившаяся новая звезда на его небе будет стремительно падать. Он бы очень хотел сказать, что вмешается. Боялся, что мышцы сведёт. Но Чуя улыбнулся ему в ответ, и в это мгновение Дазай ни на секунду не сомневался, что поймает его, даже если придётся переломать себе все кости. Он, не дожидаясь ответа Чуи, неожиданно сжал его в объятьях, зарываясь носом в его волосы и потираясь о них, словно кот, ласкающийся с хозяином. — Он, несмотря ни на что, будет рад за меня. Больше волнуюсь, что не смогу разделить это с вами одновременно. Знаешь ли, ты не выглядишь любимцем чужих родителей, — усмехнулся Чуя, всё ещё не пытаясь вырваться из крепкой хватки Дазая. Он уткнулся носом ему в забинтованную шею и недовольно вздохнул. — Побудешь хорошим мальчиком ради меня один вечер? Дазай немного отстранился, чтобы поймать лисий взгляд Чуи. Хороших мальчиков, вообще-то, нужно долго и тщательно воспитывать, и Дазай бы сказал это вслух, но так и не стал, про себя заключив, что Чуя, пожалуй, и без того выдрессировал его достаточно для одного вечера. — Ради тебя побуду, так и быть, — вздохнул он с улыбкой. Как и полагается хорошим мальчикам, за выполнение команд была награда, и Чуя привстал на носочки и коротко поцеловал его. А остальное пообещал после удачно проведённого вечера.

***

Стоило им только зайти в квартиру, как они сразу почувствовали обилие различных запахов свежей домашней еды, которые сливались в единый аромат, побуждающий бросить всё на свете и в миг очутиться на кухне. Но, сохраняя остатки приличия, они сперва сердечно поздоровались с Артуром — Дазай поклонился ему так низко, что Чуе казалось он вот-вот сломается — и Осаму вручил ему пакетик с бутылочкой виски, которую Артур, оценив своим не слишком экспертным взглядом, предпочёл отложить до лучших времён. Сам же он к приходу гостей накрыл шикарный стол, который Осаму разглядел уже из коридора: там были и жаренная рыба, и темпура, и рис карри, а в середине стола стояла бутылочка джина. В прочем, Дазай не был удивлён кулинарным мастерством Артура после того, как увидел такое же мастерство от Чуи, который скромно заявил, что он не так много перенял от своего отца. Осаму мысленно поблагодарил всех известных ему богов за то, каким простым оказался в обывательском отношении Рембо; навряд ли ему бы так просто удалось прийти знакомиться с какими-нибудь консервативными японскими родителями, Артур же сохранял за все годы жизни в Японии свой французский взгляд на вещи, который во многом передавался и Чуе. Пока что Дазаю задача не испортить вечер казалась проще простого. — Рембо-сан сегодня необычайно учтив, — прошептал он Чуе, когда Артур отошёл на кухню, — может быть, нам повезло и он забыл, о чём мы с ним говорили в прошлый раз?.. — Не забыл, — тяжело вздохнул Чуя и потёр переносицу, — и будь уверен, он потребует объясниться. Отец... не любит расплывчатых вещей. — Но ты не знаешь, о чём мы говорили. — Но он сам сказал, что у него остались к тебе вопросы. Задерживаться в коридоре надолго и перешёптываться Чуя не собирался, поэтому взял Осаму за запястье и самовольно повёл на кухню, строго указав ему на место подле себя, и сам наконец сел за стол. Дазай правильно заметил, что Артур сегодня мягче, чем обычно, и с дружелюбной — даже вполне искренней, к удивлению Чуи — улыбкой сам разложил по тарелкам приготовленные блюда. Осаму же с интересом провожал взглядом зажаренный кусок рыбы, который в итоге оказался у него на тарелке, и сверлил его взглядом, пытаясь мысленно почувствовать вкус; Рембо человек совсем другой культуры, и Дазаю, может быть, следовало подготовиться и почитать про какие-нибудь европейские традиции, потому что его до сих пор удивляло, с каким уважением Артур относится к нему сегодня. Ещё в далёком подростковом возрасте Дазай представлял, как встретит спутницу жизни, и каким заведомо провальным будет знакомство с её родителями, которое в большинстве его фантазий заканчивалось тем, что его, безродного и неотёсанного бедняка, нагло вышвыривали из чужого дома. Потом он вырос, и стал просто безродным и неотёсанным. — Как прошло прослушивание? — Артур нарушил тишину и мягко взглянул на Чую. Он, конечно же, почти сразу написал отцу короткое и сухое «Прошёл.», оставив подробности для сегодняшнего вечера, — ты так много занимался, я... и не думал, что может быть как-то иначе. Он ведь был хорош, Дазай-сан? Рембо искоса глянул на него и улыбнулся, это же сделал и Дазай, отмечая про себя то, что теперь к его описанию безродного и неотёсанного добавлялось то, что он безработный. Будучи дирижёром оркестра Юкити, он, конечно же, должен был присутствовать на прослушивании Чуи, но сегодня он впервые ступил в театр в качестве простого человека; Артур не знал об этом, потому что в день, когда он покинул оркестр, Осаму не отвёз Чую домой и забрал его с собой, а потом, когда прошедшие события потихоньку перестали быть достойными упоминаниями, Чуя и вовсе не нашёл момента, чтобы рассказать про это. — Безусловно хорош. Я не слышал его выступления, но слушал все его репетиции, так что по-другому и быть не могло, — Осаму ответил честно, не пытаясь увиливать. Артур удивлённо вскинул бровь, — я покинул оркестр несколько недель назад, Рембо-сан. Думал, Чуя-кун вам всё рассказал. — Я собирался, — он искоса посмотрел на Осаму презрительно, а тот продолжал невинно есть жаренную рыбу, даже не удосужившись виновато посмотреть на Чую, — речь про Дазай-куна никак не заходила, я и не стал. К тому же, это было не столь важно. Новый дирижёр... относится ко мне непредвзято. Так даже лучше. — Неужели Мори-сан вернулся в оркестр?.. Чуя поднял на Артура удивлённый взгляд, а затем залпом выпил сильно разбавленный тоником джин, но к сожалению должного эффекта это не возымело. Он определённо всегда знал больше, чем все остальные, и никогда не говорил об этом: за всю жизнь Чуи он множество раз иногда невзначай говорил такие удивительные вещи, что Чуя в раннем возрасте даже серьёзно задумывался, а не обладает ли Артур какой-нибудь сверхспособностью. Так, совсем недавно, когда Чуя только узнал, что Мори некогда был дирижёром, Артур пожал плечами и сказал, что дирижёр из него в разы лучше, чем флейтист. Чуя сослался на то, что раз уж они знакомы с тех времён, когда Мори учился в колледже, Артуру могло повезти пару раз увидеть, как он дирижировал. Теперь же ему стало ясно, что Артур знал о том, что Мори был дирижёром в оркестре Юкити, и даже застал какие-нибудь из его выступлений. — Я лично попросил вернуть его на это место. Дирижёр из него всё равно в разы лучше, чем флейтист, — ответил ему Дазай, пожимая плечами. Да, они определённо найдут общий язык, подумал Чуя, раз уж даже об этом высказались одинаковыми словами. — Но почему вы покинули оркестр, Дазай-сан? За ваше место многие друг другу глотки бы перегрызли. — О, я просто встретил вашего сына. Один взгляд на него дал мне понять, что я не могу оставаться на прежнем месте. — Чуя-кун славный юноша, но, боюсь, совсем не тот, ради которого готовы отказаться от всего мира. Что в нём заставило вас принять... такое радикальное решение? Артур никогда не стеснялся в выражениях и говорил до того прямо, что порой становилось обидно. Чуя тяжело вздохнул, но не напомнил о своём присутствии, молча накладывая себе ещё немного риса. Он внимательно прислушался, еле заметно нахмурившись. Артур вырастил Чую и наблюдал за ним так долго, что его слова о нём были безоговорочной правдой, такой, что иногда и сам Чуя мог её не видеть; поэтому Чую заинтересовало, что может сказать Дазай под строгим взглядом своего отца. Всеобъемлющие знания Рембо предполагали, что лишь немногие ответы на его вопросы могут оказаться верными. — Кажется, в нашу последнюю встречу я говорил вам об этом, Рембо-сан, — произнёс Осаму, пожимая плечами. Артур задумчиво усмехнулся. Дазай, конечно же, не говорил, но ненароком оставил между строк, сам не зная, поймёт ли это его собеседник, — я взглянул на него, как в зеркало, и понял, что я глубоко несчастен. — Вы говорили, что хотели бы сделать его счастливым. Потому что думаете, что тогда и вы наконец заживёте спокойно? Дазай притупил взгляд, и слова комом застряли у него в горле. Рембо, в прочем, будто и не придавал своим словам фатального значения, как ни в чём не бывало принимаясь аккуратно резать остывающий кусок рыбы на своей тарелке, а через пару мгновений подлил в стакан Чуи немного джина. Тогда и Дазай, до этого даже не глядевший на выпивку, пожалел, что сегодня за рулём; взгляд его на секунду помрачнел, но совсем скоро он вновь натянул доброжелательную улыбку. Чуя последовал его примеру и осушил бокал джина — уже третий — и неожиданно громко опустил руку на стол. — А что в этом предосудительного? — Голос его звучал тихо и размеренно, и лишь Дазаю, сидевшему подле него, послышалось в нём раздражение. — Ничего, конечно. Я просто пытаюсь его понять; не ты ли мне говорил, что до этого у меня не было возможности хорошо проанализировать Дазай-сана? Я планировал воспользоваться этой возможностью сполна сегодня, — он улыбнулся ему, и Чуя ничего не ответил. Артур в самом деле был доброжелателен, не скрывал ни единой тёмной мысли, но порой он говорил так, что мог одним своим словом возвысится над человеком и глядеть на него свысока, словно небожитель; и всё это, конечно, ненароком. Дазай на протяжении всего вечера это подмечал. Рембо по определению не хороший человек, но были в нём два качества, вызывающие у Осаму одобрение и почти что безмерное почтение: он был честен в своих намерениях и, конечно же, безгранично любил своего сына. Они похожи. — Рембо-сан абсолютно прав, — прервал их наконец Осаму, — но какой человек не ищет для себя счастья? В любом случае, если я вновь смогу его почувствовать, то буду только рад; но меня больше успокоит мысль, что Чуя-кун научился на моих ошибках и не испытает того, что испытал я. Я эгоист, Рембо-сан, но отказываюсь признавать эту свою цель эгоистичной. Чуя неуверенно усмехнулся, но ни слова не вставил; он был готов заступиться за Осаму, но собственное имя, так альтруистически звучавшее из его уст, заставило его задуматься. Он не смотрел на Дазая, но искоса глянул на Артура. — Вы... в самом деле интересный человек, Дазай-сан, — Рембо прикрыл глаза и улыбнулся, но между ними всё ещё чувствовался незаданный вопрос. В прочем, Дазай знал, что это за вопрос, а Артур знал, что Осаму не захочет отвечать. Знал и то, что в любом случае ответит, и этого знания ему было вполне достаточно. Через час, когда они собрались уходить, Артур обменялся с Осаму горячим рукопожатием. Чуя же оставил их наедине и ждал внизу, задумчиво облокотившись на машину Дазая и поглядывая на окна своей квартиры, и с каждой секундой тревога его сама собой улетучивалась, оставляя за собой лишь путанность в сердце и пустоту в голове; он никогда не узнает, что Рембо сказал Дазаю «береги себя», потому что не осмелиться спросить. Осаму, вышедший из подъезда, широко улыбался и энергично подбежал к машине, высказывая на ходу бессвязные мысли о сегодняшнем вечере. Чуя пропустил большинство мимо ушей, но ему было достаточно слышать, что голос Осаму достаточно бодрый. Значит, всё прошло хорошо?.. Чуя предпочёл думать так. Пока они ехали домой — какое слово странное-то, домой, подумал Чуя с улыбкой, когда квартира Осаму в бессознательных мыслях почему-то стала для него родной — он с интересом разглядывал машины за окном, а лёгкий ветер из приоткрытого окна приятно ласкал разгорячённую кожу. Дазай попытался высказаться против, но Чуя твёрдо заявил, что если он немного не протрезвеет по пути, то и капли в рот сегодня больше не возьмёт. Осаму, до сих пор думающий о купленном сегодня Романе-Конти, тут же замолчал.

***

Плеск вина в бокалах распалял, а вкус на языке успокаивал. Дазай, тем не менее, не до конца понимал его; он некогда принадлежал высшему обществу, был человеком культуры, но что вина, поданные на премьерах, где он был почётным гостем, что дешёвая водка, которую он пил во время учёбы в колледже, были для него почти одинаковыми. Он с не меньшим удовольствием бы выпил и разведённого с водой спирта — раньше он бы даже сказал, что метилового — но Чуя оказался принципиально другой. Осаму пристально рассматривал его и никак не мог насмотреться. Чуя пил вино элегантно, но совсем непринуждённо, и даже бокал в его утончённых руках, казалось бы, измученных от долгих репетиций, смотрелся на своём месте. Этот момент стоило бы запечатлеть в картине, подумал Осаму, и тогда все творения Ренессанса бы померкли перед новым произведением искусства. — Красиво, — не выдерживает он и говорит в слух с нескрываемым благоговением. Губы Чуи трогает лёгкая улыбка. Он опускает взгляд блестящих глаз на ярко-красное бархатное вино в своём бокале и кивает головой. — Безусловно, это же Романе-Конти 1964-го года. Оно считается... — Да нет же, — перебивает его Дазай и подвигается ближе так, что ещё пару-тройку сантиметров, и они столкнуться носами, — ты красивый. Он протягивает руку, чтобы костяшками пальцев мягко коснуться его щеки. Дазай не привык нежничать, но ему казалось, что он не может по-другому с Чуей; может, это находит выход его годами подавляемая потребность быть с кем-то ласковым. Чуя не уворачивается от прикосновения, но кривит губы, выражая всё своё недовольство от прерванного монолога. Тем не менее, Осаму знает, что если Чуе что-то не понравится, он непременно узнает об этом, поэтому не убирает руку, проводит по волосам и заправляет одну прядку за ухо. Чуя смотрит на него из-под опущенных ресниц, и на сердце становится тепло, когда он видит эту искреннюю и невинную улыбку. — Ты обещал отблагодарить меня, если я буду хорошим мальчиком, — произносит он тихим вкрадчивым голосом. — А ты разве был? — Чуя коротко смеётся, и Осаму рукой манит его ближе. У Чуи нет причин отказываться, и он, следуя за рукой Осаму, бесцеремонно усаживается у него на коленях, едва-едва не расплескав содержимое бокала; остаток он тут же допивает и отставляет бокал, но ему не удаётся долго смаковать на языке вино. Дазай смотрит на него просящим взглядом, поджав губы, и его рука покоится на шее Чуи, готовая в любой момент притянуть его ближе, но Осаму сдержан. Тем не менее, это не мешает ему всем своим видом просить Чуе самому принять решение, разрешить ему касаться его, и Чуя решает: он правит балом сегодня. Это его день от начала и до самого конца, пока не пробьёт полночь. Он наклоняется и целует его, и Дазай чувствует привкус вина — и в самом деле неплохое, и с губ Чуи раскрывается как нельзя лучше. Вино в самом деле оказывается бархатным и опьяняющим, точь-в-точь как и сам Чуя. Они целуются долго, и Чуя максимально растягивает каждое своё движение, полуприкрытыми глазами непрерывно следит за реакцией Осаму; тот держится до последнего, и терпит всё, не в силах даже попытаться взять верх. В какой-то момент он всё же непроизвольно пытается ускориться, и Чуя тут же кусает его за губу, предупреждая. Боль отрезвляет, вкус вина пьянит, Дазаю нравится контраст, и он чувствует, как собственное сердце непривычно громко и быстро бьётся так, что даже Чуя замечает и кладёт свою руку ему на грудь, чуть сжимает ткань его рубашки. Ему нравится слышать, как чьё-то сердце из-за него бьётся быстрее, и он наконец отстраняется и с упоением разглядывает Дазая: его раскрасневшиеся щёки, припухшие губы и блестящие глаза, потемневшие от бесконечного желания. Осаму торопливо и неуклюже расстёгивает пару верхних пуговиц рубашки — ему чертовски жарко, но даже так он хочет снова прижать к себе Чую, чтобы было ещё горячее. — Ты счастлив? — Спрашивает Осаму шёпотом. На секунду Чуя замирает. Он был совершенно не готов к разговорам. Но Дазай так отчаянно цепляется за его руки, поглаживая кончиками огрубевших пальцев, что он не может не ответить. — Абсолютно, — говорит он в итоге, коротко посмеиваясь. И Дазай улыбается, крепко сжимая его в объятьях, — Осаму?.. — Чуя, на самом деле, не ждёт от него какого-то ответа, просто так зовёт, медленно протягивая его имя. Дазай подумал, что у него будет ещё целая ночь, чтобы ответить Чуе на его зов. Как бы ему всё-таки хотелось, чтобы у него была на это ещё и целая жизнь.