Рисовый пирог

POV Данил Понедельник. Утро. Проснулся в шесть. Не из-за будильника — просто мозг решил, что нахуй сон, раз сегодня концерт. Внутри трясёт так, будто я не кофе пил, а три литра энергетика влил. Пытаюсь себя успокоить: «Ну чё, обычный школьный концерт, мы просто играем одну песню и уходим…» Ага, щас. Пиздец. Собираюсь дольше обычного, минут десять тупо стою перед зеркалом и пытаюсь решить, что надеть. Рубашка? Футболка? В итоге — чёрная футболка, джинсы, куртка. Всё. Никаких лишних понтов, чтобы не выглядеть долбоёбом. В школе уже ад кромешный. На входе очередь, как в супермаркет перед Новым годом. Все носятся, ведущие повторяют свои реплики, хор греет голоса, танцоры репетируют прямо в коридоре. Настя уже орёт на кого-то у актового зала. — Мирон, если ты ещё раз перепутаешь переход на втором куплете, я тебя лично закопаю за школой! — Да понял я, мать Тереза, — огрызается он, настраивая тарелки. — Саша, пианино в правый канал кинь, бас утонул вообще! — Даня, — Настя поворачивается ко мне, — кабель с комбика вытащи, его для второго микрофона нужно. Да-да, здравствуй, понедельник. Тоже тебя ненавижу. За кулисами пахнет проводкой, пылью и адреналином. Мы в сборе: Мирон — бесится, барабанные палочки не слушаются. Ярослав проверяет бас, наигрывает одно и то же, как мантру. Саша сидит с закрытыми глазами, что-то себе напевает под нос, будто медитирует. Настя бегает между нами и ведущими, орёт на всех, пытается успеть всё разом. И Женя… Он стоит, опершись о стену, руки в карманах. Молчит, не участвует в суете. Смотрит на сцену, как будто уже всё видел и знает, что всё будет нормально. Сука, он даже не напрягается. А у меня ладони мокрые, будто я в сауну руки засунул. — Данил, настроил? — его голос вдруг рядом. Поднимаю глаза — Женя стоит так близко, что я чувствую запах его парфюма. — Да… да, всё готово, — выдыхаю, и ненавижу себя за этот голос. — Хорошо, — коротко кивает и уходит проверять свой микрофон. Я остаюсь стоять с гитарой, как еблан. Когда объявляют наш номер, сердце бьётся, как барабан Мирона на максималках. Свет бьёт в глаза, крики зала, шум. Мы выходим: Мирон садится за барабаны, Ярик проверяет бас, Саша касается клавиш, я — струн. Женя берёт микрофон. — Готовы? — он кидает взгляд на нас, и мы молча киваем. Сначала зал погружается в тишину. А потом Мирон ударяет по тарелкам, Саша тянет первые аккорды, и в колонках раздаётся начало. В зале — визг. Кто-то узнаёт песню, кто-то просто чувствует ритм. А у меня ладони липкие, пальцы чуть дрожат, но как только я беру первый рифф — всё вокруг исчезает. Есть только музыка. Женя поёт так, будто ему плевать на всех. Голос глубокий, уверенный, чуть хриплый. Он не просто тянет слова — он будто владеет ими. Каждое «Ooh baby, don’t you know I suffer…» летит прямо в зал, а публика сходит с ума. Я играю свой рифф, механически, точно, и всё это время чувствую его взгляд. Он стоит в центре, но поёт, глядя на меня. Не на зал. Не на Настю за кулисами. На меня. В куплете звучит бас Ярика, Мирон как бешеный лупит по барабанам, Саша тащит клавиши, зал хлопает в такт. И вот, на припеве, Женя шагает ближе, спиной почти касается моего плеча, и кричит в микрофон: — Glaciers melting in the dead of night! В этот момент свет режет глаза, толпа орёт так, что уши закладывает, и кажется, что внутри что-то взрывается. Весь мир превращается в этот один рифф, в его голос, в наш общий звук. Последний аккорд гремит. Аплодисменты. Мы кланяемся и уходим за кулисы, Настя орёт: — Это было ОХУЕННО! А я стою и не могу отдышаться. Не из-за песни. Из-за него. Туалет после выступления пахнет холодной водой, дешёвым освежителем и нервами. Я стою, опершись ладонями о раковину, и пялюсь в зеркало. Лицо красное, волосы взъерошены, футболка прилипла к спине — Muse сожрали все силы. Я специально спрятался сюда, чтобы отдышаться, но… Дверь открывается. Тихо, медленно, со скрипом, который будто разрывает воздух. В отражении вижу Женю. Он заходит, как ни в чём не бывало, но плечи напряжены, шаги глухие. Сердце падает куда-то в живот. — Чё ты тут завис? — спрашивает, прислоняясь к стене. Голос хриплый после концерта, ниже обычного. Чёрт. — Дышу, — бурчу, не отводя взгляда от зеркала. — Ага, дышит он, — усмехается. — С таким лицом, будто тебя только что отпинали. Я молчу. Женя медленно подходит ближе, и воздух становится тяжёлым. Чувствую, как напрягаются мышцы спины. — Даня, — тянет он моё имя, будто пробует его на вкус. — Чего? — Ты на сцене сегодня был просто пиздец… — делает паузу, почти вплотную ко мне подходя. — Красавчик. Я резко разворачиваюсь. Между нами меньше полуметра. Его глаза — тёмные, глубокие, чертовски спокойные, но где-то в них мелькает искра, от которой становится не по себе. — Отойди, — говорю, но голос звучит глухо, как будто это прошу не я. — Не хочу, — отвечает спокойно. Мы стоим так несколько секунд. Он чуть склоняет голову, взгляд цепляется за мои губы. Пиздец. — Женя… — начинаю, но не успеваю закончить. Он перехватывает мой взгляд, делает медленный шаг вперёд, так что наши колени почти касаются. Сердце грохочет в ушах. Рука у него ложится на стену рядом с моим плечом, вторая цепляет мой подбородок, поднимает его чуть выше. — Перестань, — выдыхаю я, но звучит это жалко. Он усмехается. Молчит, но дышит так, будто сам еле держится. И в следующую секунду — всё происходит. Губы сталкиваются, жёстко, резко, будто мы оба ждали этого слишком долго и срываемся одновременно. Первый вдох — горячий, обжигающий. Я пытаюсь оттолкнуть его, но пальцы сами хватают его за футболку, тянут ближе. Женя вжимает меня спиной в холодную плитку, а сам нависает, словно хочет сожрать. Он целует как бешеный — требовательно, жадно, не оставляя шанса на мысль. Губы горят, дыхание сбивается, где-то на грани слышу свой собственный стон. Чёрт. Чёрт, как же плохо, и как же… охуенно. Женя проводит ладонью по моей шее, пальцы скользят к затылку, зарываются в волосы. Вторая рука сжимает талию, почти болезненно, будто хочет оставить след. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Нет воздуха. Нет мыслей. Есть только он. В какой-то момент он замедляется, прижимается лбом к моему, тяжело дышит. Мы смотрим друг другу в глаза, и кажется, что весь мир за дверью перестал существовать. — Ты ёбнутый, — хриплю я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Знаю, — отвечает Женя, ухмыляясь уголком рта. Он отходит на шаг, а я наконец оседаю на крышку толчка, потому что ноги предательски дрожат. Ушёл. Вот он я — сижу в толчке. Мать вашу, в толчке с опухшими губами. Почему-то мне кажется, что мне пизда. В прямом и переносном смысле. Почему он? Как такое могло произойти? Столько вопросов… И ни одного ответа. А этот пидорас, конечно, кинул меня тут одного.