Призрак

Арсений понимает, что из его глаз текут слезы не сразу, лишь когда тёплые пальцы смахивают с его щек влагу, нежными поглаживаниями. — Что такое? — тихий шёпот и легкое касание губ, что обжигают кожу своим дыханием. Арсений переводит взгляд с всё так же веселого парня в такие родные изумрудные леса, в которых плещется забота и тревога. Антон стоит перед ним открытый, мягкий, готовый в любой момент помочь и успокоить. И чёрт возьми – это слишком красиво. — Толя рассказал, как погиб, — голос дрожит, он ёжится словно от холода, не понимая, как с улыбкой можно рассказывать о такой жуткой смерти. Может Арсений ничего не помнит лишь потому что не смог также принять и (не) жить дальше. — Всё так плохо? — Антон гладит его по плечам, расслабляя, давая понять, что он рядом. — Да, но он вроде не грустит, — высказывает свое предположение призрак, не до конца уверенный в своих совах. — Конечно нет, это было давно, да и быть призраком весело! — парень не пытается их успокоить, это читается в его горящих весельем глазах. — Люди всегда так весело не понимают куда же делись их вещи. — Но почему ты всё еще здесь, я думал дети сразу попадают в рай, ну или куда-то там, — неужели мир настолько жесток? — Обычно да, — кивает Серёжа, отходя от истории, что раньше не слышал. — Детей очень мало, это скорее исключение из правил, чем оно само. Громкий удар, папка со старым делом падает на пол, заставляя всех в комнате вздрогнуть и обернуться. Анна стоит около двери, разглядывая папку, что так не вовремя решила её предать. — Куда вы, Анна? — хмурится Антон. А Серёжа начинает неистово ржать, заливаясь звонким смехом. Думается, отчасти – это нервное. — Ну вы просто так красноречиво болтали с воздухом, что я не хотела вам мешать, — потирая шею, нервно улыбается девушка, не оставляя попыток выйти за дверь, осторожно пятясь. [Однажды меня отведут к психиатру…однажды] — Да вы не обращайте внимание, — наигранно смеётся Антон, пока его глаза бегают по комнате в поисках адекватного ответа на сложившеюся ситуацию. — Профессиональная деформация, понимаете, да?       Анна все так же прожигает его своими глазами, кажется, совершенно не понимая. Но с другой стороны какие бы тараканы не бегали в голове её следователя, главное, чтобы он её защитил. Идти некуда. Она возвращается на своё место, приобнимая себя руками и разглядывая стеллаж с папками, за отсутствием новых дел. Антон же садится за стол открывая компьютер и разглядывает рабочий экран. Он делает вид, что очень увлечён данным занятием, хотя на деле в голове обезьянка играет в тарелки.       Нужно искать маньяка, но для этого нужно выйти из здания и начать работать, он же должен охранять Анну, ведь пока у неё нет охраняемой квартиры Шеминов не позволил отходить от неё и на шаг. Зацепок категорически мало. И пока такси единственное за что можно зацепиться. Обычно таксисты знают своих коллег если не в лицо, то в номера, кто-то его точно видел. Будем надеяться, что он просто бомбила, а не Яндексит. Было бы слишком заметно. Да, таких становится всё меньше и меньше, но всё же, пока еще существует. Арсений с Анатолием тихонько шепчутся о чём-то своём и полицейскому трудно составить общую картину произошедшего по одним лишь фразам Арса. Но он явно слушает о том, как сложилась жизнь мальчугана после смерти. — И как тебе было в лагере? — решает разузнать продолжение Арсений. — Ну сначала я думал, что будет весело, а потом оказалось, что нет. Приехала мама, — Анатолий резко мрачнеет. — она плакала и всё причитала, что это из-за неё. Что я убежал, потому что мне там не нравилось, но это не правда! Глаза парня наполнены огнём, он желает справедливости, но не имеет возможности её получить. — Мне там очень нравилось! Она сделала всё правильно, виноват только я! — Арсений подаётся вперед, заключая его в крепкие объятия, ощущая легкую влагу на майке. Серёжа уже успел смыться. — Я так скучаю. Практически шёпотом говорит мальчуган, но Арсений слышит, и его сердце сжимается, он хочет помочь, хочет, чтобы (не) жизнь этого светлого парня не была омрачена грузом вины, хочет, чтобы это время он мог радоваться, и смеяться, не думая о том, как где-то плачет мама. Как же ему помочь. Хлопок дверью. Дима влетает в комнату с мокрой рубашкой и остатками какой-то зелени на голове. Антон громко прыскает. — Кто тебя так? — Дима вытирает голову полотенцем, строя из себя самого обиженного человека в мире. — Катя. — Катя? — вскрикивает Шастун, но тут же понижает голос, не желая пугать потерпевшую, вместо этого подсаживается ближе к другу. — За что? — Ну я принёс ей букет белых камелий, красивых таких, — мечтательно улыбается парень. — А она на меня воду из вазы вылила и вон сверху букетом приложила. — Указывает он на остатки зеленых листьев на своей голове и полу. Антон громко смеётся, сгибаясь пополам, красочно представляя перед собой эту картину. — Ну ты и идиот, — пытается отдышаться парень, прикладывая руку к левому боку. — У неё же на них аллергия, ты лучше ничего не придумал? Напарник застывает на месте, словно громом пораженный. — Ты откуда знаешь? — он подозрительно прищуривается. — Тебе, что Иры мало? — Дурак, — беззлобно. — Мы же хотели их ей на днюху подарить, но как раз Ира и сказала, что у неё аллергия. Кстати, цветы не такие уж и распространённые, и дорогие. Кого ограбил, чтобы так облажаться? Сбоку раздаётся замаскированный под кашель смешок Анны, она бы на месте девушки, не была бы так строга к парню, но может он ей не нравится просто. — Да никого, — отмахивается парень. — Сюрприз хотел сделать. — Слушай, родной, раз уж ты намок, то давай я по делам, а ты прекрасную даму поохраняешь? — Да без проблем вообще, — соглашается Дима, протирая рукой волосы. Они втроём покидают участок, под шумные разговоры Арсения с малым. Антон понимает, что если раньше всё казалось бредом, то сейчас это бред в квадрате. Ну что ж, он хотя бы не в коме, фантазии бы на такое бы точно не хватило. Может у Арса да, но не у полицейского. У него раньше всё было проще, но он, впрочем, не против. Никогда не был бы против. Пока Арсений радостно смеётся рядом, раскрашивая своим мелодичным, слегка хрипловатым голосом пространство, он готов переживать любые невзгоды. Только с ним. [Мне кажется, я – зависим]       А у них лежит дорога прямиком… Куда бы вы думали? Нет, не в Сибирь, в ближайшую пятерочку за каким-нибудь коньяком по скидосу. Просто так добывать информацию без нужных бумажек бывает деньгозатратно. А именно это им и предстоит. Найти, что же за избушка прикрывала Аню в ночи и не дала сдохнуть прямо в лесу. Может быть очень полезной информацией. И у Антона есть мыслишки по этому поводу.       Скидок почему-то нет, может дело в скором празднике, а может в том, что маркетологи просекли фишку, что алкоголь купят даже без скидок, была бы выпивка, а глотка, в которую это можно залить всегда найдётся. Антон чешет затылок рассматривая стеллаж с крупными ценниками и не понимает, куда он умудрился деть всю зарплату? Нет, ну вроде зарабатывают все одинаково, только вот кто-то дорогущие букеты покупает, да в театры ходит, а кто-то всё на свою работу же и сливает. — У кого занять? — размышляет Антон вслух, но ответа не слышит. Он оглядывается вокруг, и правда – никого нет. А где собственно? Парень обходит магазин и находит Арсения у прилавка с шоколадом. Он радостно хихикает, пока девушка рядом растеряно моргает, не понимая почему сегодня весь шоколад так сильно подорожал. Она не готова платить по двести рублей за небольшую Алёнку. — Вы тоже в шоке, да? — кивает она подошедшему Антону, но того ничего не смущает. — А что не так? [Купить ли шоколад к коньяку?] — Действительно! — злобно взмахивает руками девушка. — Ну, удачи вам, покупайте шоколад хоть за тысячу, а я не буду! Антон ошарашенно смотрит ей вслед. Зачем же так дорого, вон отечественный производитель по скидке. Пятьдесят рублей. Даже Антон в состоянии наскрести. — Это все Толя, — объясняет Арсений, улыбаясь своей котячьей улыбкой. — С реальностью балуется. Челюсть Антона скоро нужно будет привязывать на верёвочки, уж слишком часто она стала отваливаться. Играется? С реальностью? Ну красава, чё? — Как думаешь, у кого бабла занять, мне не хватает, — смущается вдруг Антон, он понимает, что Арсению всё равно на его деньги, они в принципе ему больше и не нужны, но всё равно становится неприятно. Почему-то, смотря на парня, кажется, что он граф, и таких проблем у него быть не должно. — У Иры, — отвечает Арсений, не дрогнув не одним мускулом на лице. Любят не за деньги. Любят за хвойный лес в глазах, и родинку на носу. — У Иры? У неё, по-моему, ставка меньше чем у нас с Димой, откуда? — поднимает бровь Антон. — Ты видел её пальто? Звони давай, — и это не просьба, это приказ. Антон слегка вздрагивает от такой властности в голосе. [Чёрт возьми, Арсений, что ты со мной делаешь?] Он послушно набирает знакомый номер по памяти. У него в голове есть номера всех его близких и важных людей. Номера Шеминова там нет. — Да. — Привет, Ир, давно хотел сказать, у тебя такой красивый голос, — с места в карьер, с карьера в озеро, с озера к динозаврам. — Что тебе нужно, Шастун? — хихикает в трубку девушка, которая прекрасно знает, когда Антон льстит. Неумело, наигранно, так по-детски. — Две тыщи до зарплаты, — Антон делает глаза-блюдца, слишком поздно понимая, что его никто не видит, и бьёт себя ладонью по лицу. [Идиот] — Скину, родной, — девушка кладёт трубку, пока Антон пялится на неё как на снег в мае. Серьёзно? Так просто? Арсений рядом ухмыляется, всем своим видом олицетворяя одну единственную фразу «Я же говорил». И Антону интересно, не скучно вот так, быть вечно правым? Он снова смотрит на Арсения. И да – не скучно. — Арс, смотри как могу, — привлекает внимание Анатолий, проводя рукой над стеллажом с крупами. Рядом стоит миловидная бабушка-одуванчик. Арсений непонимающе хмурится. — Это не смешно, Толь, нужно уважать старость, — складывает он руки на груди, прожигая мелкого взглядом. — Эй! — обижается паренёк. — Ты за кого меня держишь? Я вообще-то помог! Бабулька тем временем, не раздумывая ни на секунду, набирает всё нужное и отправляется дальше. — Показал ей самые лучшие для неё варианты, тут слишком много всего, а у неё зрение не очень. — Тяжело вздыхает парень, опуская руки, переводя взгляд в пол. —Я всегда так бабушке помогал. Арсений понимает, что обвинять без каких-либо улик и доказательств было очень глупо. За столько времени в полиции можно было понять уже такую простую истину. Он обнимает Толю, крепко прижимая его к себе, согревая своим несуществующим теплом, в немой поддержке. Парень обнимает в ответ, уже через несколько мгновений вновь зажигаясь ярким огоньком. Антон же имеет возможность посмотреть, как он выглядит с Арсением со стороны. Странновато, не пугающе. — Слушай, Анатолий, а может я куплю что-то не очень, а ты с пространством поиграешь, чтобы мой друг подумал, что я ему чуть ли не пять звёзд преподнёс? — загорается лампочка в мозгу Антона, он всегда проявлял феноменальные способности в идеях экономии. — Можешь так? — Легко! — гордо отвечает парень, приподнимая подбородок, под согласные кивки Арса. Антон счастливо потирает ладошки.

***

      Антон радостно лыбится пока его осыпают комплиментами по поводу выбранного алкоголя. Его друг Степан шарит за поиски пропавших, да и за лес в принципе. Вот кто-кто, а он из леса вышел бы точно, и кажется без всяких трудностей. Лесная чаща бы сама расступилась, провожая крепкого мужчину вперёд и махая колючими ветками на прощание. Вот кто им нужен. Шастун расписывает ему ситуацию во всех деталях, показывая на карте примерное место, на котором и нашлась девушка. Стёпа потирает затылок, раскладывая свою, правильную, карту на столе и отмечая что-то на ней карандашом. Он понятливо кивает, и обещает вывести примерный круг населённых домов из которых могла сбежать девушка. В ближайшие, обещает, сроки. А вот выпить почему-то не предлагает, пряча новую бутылку подальше в сервиз. Арсений громко ржёт, Антон лишь быстрее выходит за дверь, дабы не выдать себя. [Призраки рулят!]

***

      Дом Степана оказывается в стареньком, но ухоженном районе. Всё вокруг в зелени деревьев, ухоженных клумб с совсем поздними растениями. Кажется, в этом месте и не осень вовсе. Заходя во двор, чувствуется тепло, а легкий ветер тормошит волосы, дразнясь. Это место словно отдельно от всего города, от мира, оно не заставлено машинами, и новомодными магазинами. Вот совсем древний ларёк, в котором до сих детвора покупает самое вкусное мороженое, уже совсем за другие деньги. Вот продуктовый, в котором старушка продаёт домашнее козье молоко, что привозит каждые выходные из деревни. Мамаши с грудничками счастливо заменяют им недостаток грудного, ласково улыбаясь, рассматривая старческие морщины. И чёрт возьми, Антон тоже не может скрыть улыбку.       Детская площадка, также времён СССР, заботливо обновлена новыми яркими красками, песок же в песочнице, кажется, совсем свежий и рассыпчатый. Казалось, должно быть уже холодно для таких игр на улице, но малышня всё так же бегает друг за другом, весело смеясь и громко крича. В какой момент Антон сел в машину времени? И почему отсюда не хочется возвращаться? Почему-то на газончике нет окурков, а в канаве не лежит бомжик. Мамаши щебечут на лавочках, красуясь, казалось бы, новыми вышивками и вязанными свитерочками. И никаких споров, о том, чей ребенок круче и талантливей. Лишь одна женщина сидит поодаль ото всех, в полном одиночестве, разглядывая опавшую листву. — Мама, — тихий шёпот мальчика разбивает сердце Арсения. — Мама! Анатолий вскрикивает и бежит к женщине со всех ног, но та не отвечает на его голос. Она не может его услышать, из детских глаз текут слёзы. Арсений не сдерживает и своих, тихо объясняя Антону, что происходит. Он рассказал всю историю мальчика по пути сюда, и такая скорая развязка просто не может не задеть сердце полицейского, болью отдаваясь в грудной клетке. Антон аккуратно кивает, продумывая что-то в своей голове, и решает, что помочь мертвым можно лишь помощью живым.

***

      Надежда Николаевна тихонько вздыхает, сидя на лавочке у дома и рассматривая весёлых пацанов, бегающих по площадке, и весело прыгающих по небольшим лужам в своих огромных резиновых сапогах. Как же ей хочется окликнуть своего растяпу, тепло потрепав его по макушке и позвать на обед, привлекая новой порцией конфет. Но она не может. Давно не может. Осталась одна в этом мире. Без близких и важных людей. Без него, без своего мальчика. Одинокая, уже немолодая женщина. Дети не должны уходить раньше родителей. Рядом с ней присаживается высокий парень, устремляя свой взор далеко вперёд. Он вертит на своих длинных пальцах кольца, слегка теребя рукава рубашки. А потом смотрит прямо на неё, пронзая глубиной зелёных глаз. — А какой ваш? — спрашивает он дружелюбно, не желая задеть. — Моего больше нет. — Вот как, — хмуриться парень. — Должно быть вам очень больно смотреть на всех этих детей. — Непередаваемо, — странный разговор, но лёгкий, не давящий. От юноши не исходит такой надоевшей жалости, он говорит то, что думает, не желая, излечить словами. — Зачем же вы здесь? — Не знаю, он любил это место, — пожимает она плечами, слегка сжимаясь от холодного ветра. Её не греет это место. — А вы? — Что? — не понимает она. — Что вы любите? Где ваше место? — он вновь смотрит куда-то вперед. — Не знаю, наверное, рядом с сыном, — задумывается девушка. — Нуууу неееет, — тянет он гласные. — Вы слишком молоды. — Он тоже был молод. — Хотите конфетку? — парень протягивает ей шуршащую упаковку, полную небольших конфет. Глаза застилают слёзы. — Он так их любил… — А вы? Любите их? — О, нет, — посмеивается она. — никогда не любила сладкое. — Думаю, он любил вас, вас невозможно не любить, — резко переводит он тему. — Не думаю, я отправила его на смерть, — голос дрожит не слушаясь, а парень лишь хмыкает, не веря. — Неужели он вам такое сказал? — Что? — не понимает она. — Нет, конечно, нет, он говорил, что ему весело. — Неужели вы не верите ему? — весело улыбается парень. — Бросьте, дети искрение, и любят жаловаться, он бы сказал. — Тогда почему? — она упирается взглядом в глаза незнакомца, ища в них ответы на все вопросы. — Не знаю, — пожимает он плечами. — Может всё дело в конфетах? Она отворачивается, вспоминая тот день. День, когда вся жизнь пошла под откос. Ей позвонили тогда и кричали в трубку, что Толя пропал. Что поиски начать невозможно, а спасатели не могут прорваться сквозь стихию. Помнит, как лишь через три дня поисковые группы ринулись в лес. Помнит, как ей сообщили о мертвом сыне, совсем недалеко от деревушки. Видно сбился с тропы и так и не нашёл верный путь. Помнит, как не могла остановить слёзы, помнит, как выбирала гроб. Помнит, как осталась одна, виня только себя, за то, что не слушала, не слышала в словах подтекста, за то, что верила в его смех. Но может, он и правда был настоящим? Надежда вспоминает разговор о конфетах, о взрывном характере и жажде приключений. Неужели, он и вправду пошёл за конфетами, неужели она и вправду не виновата? Сухие пальцы вытирают её слезы, а глаза смотрят с пониманием, не осуждая. А казалось, слез больше нет, только вот это – не слёзы горя и отчаяния, это – слёзы смирения. — Что же вы здесь делаете? — весело спрашивает парень. — Одна, там, где не хотите быть, но есть из-за него. — Он бы этого хотел, — она уже не уверена в своих словах. — Конечно нет, он бы хотел, чтобы вы веселились, пели песни, любили кого-то. Он бы хотел, чтобы вы его отпустили. — Но я одна, — её стены рушатся, она чувствует это и ей не страшно, уже – нет. — Вокруг столько людей, просто посмотрите по сторонам, — парень кивает на мужчину, который пристально следит за ними всё это время. И Надежда не может сдержать улыбку. Иван. Сосед и друг. Ну конечно. Таких намёков не увидел бы лишь слепой. — Это не будет выглядеть, как предательство? — последнее, что терзает её. — Это будет выглядеть, как жизнь. — она улыбается, впервые так светло и искренне за последние годы. — Вы правы, я должна его отпустить. Она уходит, отпускает, делает шаг в новую жизнь. Не забывает, лишь позволяет вине отпустить себя, давая возможность кислороду поступать в лёгкие, давая себе возможность дышать. На лавочке сидят трое, а с небес спускается свет. Она, вся в голубом, улыбается сладко, всем молодым посылая «привет». — Бабушка! — Толя подскакивает к ней, крепко обнимая. Она вся – словно свет, как добро и любовь. Обнимет легко и с собой уведёт. Там ждёт его путь, там дадут ему кров. Там, среди звёзд, пусть покой обретёт. Серёжа, который появляется рядом не может сказать ничего, кроме как ёмкого: — Пиздец!