New dawn fades

Ветер, расскажи, как мне дальше быть?

Не могу вспомнить, не могу забыть.

Внезапный порыв ветра. Шелест листьев бесконечного кустарника, стеной раскинувшегося на долгие-долгие километры, нарушил безжизненную тишину, как бы напоминая Рейчел о своём существовании. Она, до этого момента незамечавшая ничего вокруг себя, огляделась и тут же пожалела. От этой живой изгороди, давящей своей высотой и однообразием, её уже тошнило. Изо сна в сон одна и та же картина. Густые непроходимые стены зарослей образовывали бесконечный лабиринт, из которого, казалось, нет выхода. Рейчел безысходно сидела прямо на усыпанной гравием земле, поджав колени, но наощупь она была словно лишена текстуры, а гравий совсем не оставлял следов на коже. Напротив сидел Седрик, то посматривая на Рейчел, то аккуратно перебирая камешки рядом с собой. Он выглядел беспечным, все его движения были мягкими и неторопливыми, и Рейчел знала, почему. Время здесь застывало, дни никогда не сменяли ночи, а небо было неизменно серым. А ещё Рейчел знала, что Седрик из сна никогда не скажет ни слова, пока она сама с ним не заговорит. — Твои ладони больше не утекают от тебя, — будничным тоном произнесла она. Седрик машинально опустил взгляд на свои руки, перевернув их пару раз ладонями вниз и вверх, и пожал плечами. — Ты можешь сделать так, чтобы они снова стали жидкими, ты же тут главная, — ответил он, вежливо улыбнувшись. Его лицо, голос, движения, все в нем казалось искусственным и безжизненным. Его поведение выдавало в нем что-то, чего нет у людей. Рейчел не раз думала об этом и пришла к выводу, что человека от остальных живых существ отличает наличие души, которую можно ранить, а значит, и страха. И что бы она сейчас ни сказала Седрику из сна, он продолжит блаженно улыбаться ей в лицо. Хотя слегка приподнятые уголки губ с трудом можно было назвать полноценной улыбкой. — Если честно, не особо верю в свою власть здесь, — возразила Рейчел, — будь это так, я бы создала вокруг себя что-то получше этого лабиринта. — Ты сама выбираешь тут оставаться. Хочешь найти ответы, но не видишь ничего дальше этих листочков, — Седрик сорвал один из листьев кустарника и, повертев его между пальцев, протянул Рейчел. — Я ищу не ответы, а выход отсюда, — сказала та слегка раздражённо, как обычно взрослые разговаривают с упрямыми детьми, — ты ведёшь меня за собой, и мы постоянно заходим в тупик, а этой живой изгороди нет конца. — Не я тебя веду, — отрицательно покачал головой Седрик, — все, что ты видишь сейчас, было придумано тобой, и я в каком-то смысле тоже. Рейчел продолжала изучать взглядом его безмятежное лицо. Седрик улыбнулся на этот раз широко, почти по-настоящему, оглядел себя и добавил: — В твоей голове я, кажется, даже лучше, чем в жизни. Приятно, что ты видишь меня таким. Ещё одна вещь, отличающая людей от других живых существ: наличие чувства юмора. — Лучше бы мы и дальше молчали, — вздохнула Рейчел. — Зачем? Здесь ты можешь сказать мне в лицо все, о чем молчишь в реальности. А настоящий я никогда об этом не узнаю. — И что ты хочешь знать? — Ну, например, причину, по которой ты не хочешь идти вместе со мной по этому лабиринту. Я бы помог тебе выбраться. — Мне страшно, — честно ответила Рейчел, — Каждый раз наши попытки найти выход заканчиваются тем, что ты начинаешь рассеиваться, точно призрак. Рейчел резко взяла за руку Седрика и изо всех сил её потрясла. — Но как это возможно, если ты вполне материален? — выпалила она. — Я ведь уже говорил тебе, что нужно чем-то пожертвовать, — невозмутимо ответил Седрик. — Опять ты за своё, — сетовала Рейчел, — неужели так сложно говорить без этих загадок? Седрик молчал, и это был самый красноречивый ответ из всех возможных. Поймав усталый взгляд Рейчел, он вдруг сказал со всей серьезностью настоящего человека: — Жаль, что ты не хочешь со мной идти. Как долго ты собираешься отрицать родство наших душ? Рейчел снова взглянула на него, в этот раз недоуменно. У стоящего перед ней человека не было души. От этого становилось ещё страшнее. Неужели ей это говорит ее собственный разум? Застыв в изумлении, она продолжала слушать. — Ты все твердишь, что могла бы изменить свой сон, но каждый раз, вопреки всему, ты остаёшься здесь. Со мной. И я хочу, чтобы ты поняла, что сама это выбрала. Ветер подул с новой силой, качая кусты из стороны в сторону. Волосы Седрика растрепались, упав на лицо, и он прикрыл глаза. Его ресницы едва заметно подрагивали, и в этот момент он стал похож на настоящего себя впервые за все время, что Рейчел видит этот сон. Ветер стих, и на землю упал робкий солнечный луч. — Вот видишь, — тихо произнёс Седрик, — погода меняется, а я остаюсь. Рейчел не стала вдумываться в эти слова и лишь повернула голову навстречу солнцу, радуясь хоть незначительным изменениям обстановки. Она даже представила, что может прямо сейчас ощутить его тепло, несмотря на его иллюзорность. — Ну что, все ещё хочешь найти выход отсюда? — прервал её Седрик. — Хочу, но не могу. — Если не можешь найти выход из лабиринта, научись в нем жить. Эта фраза повисла в воздухе. Какое-то время оба молчали, словно оценивая необходимость продолжать диалог. — Кажется, я готов, — вдруг снова заговорил Седрик. — К чему? — тут же спросила Рейчел. — К тому, чтобы наконец показать тебе свою судьбу. В этот момент в глазах Рейчел промелькнуло что-то неясное, будто бы внутри неё сражались страх и надежда. Она не знала, о чем говорит Седрик, но чувствовала, что сценарий этого сна наконец начал меняться и развиваться. Только теперь она была не уверена, действительно ли это обычный сон, или Седрик хочет показать ей видение. Одно мгновение – и внутри живой изгороди выросла арка. Рейчел изумилась, подумав, что выход из лабиринта прямо перед ней. Седрик подозвал её рукой к себе, приглашая заглянуть внутрь. Осторожно ступая по гравию, Рейчел подошла к арке и впервые за время сна почувствовала, что ей холодно. Чувствуя, как кожа покрывается мурашками, она взглянула на Седрика, и он зачем-то кивнул, мол, так и должно быть. Наконец Рейчел решилась посмотреть внутрь. По ту сторону арки была глубокая ночь, хотя здесь, в лабиринте, её никогда не было. Это был не выход. Скорее вход в некое новое измерение сна. Однако, там было ещё более мрачно, чем здесь. Рейчел увидела лишь пустырь, который заполонили поросшие мхом коряги, что раньше наверняка были высокими и могущественными деревьями с широкими кронами. Кажется, вдалеке виднелись дома, и Рейчел подошла ближе, чтобы их рассмотреть, но с ужасом для себя осознала, что это вовсе не дома, а могильные плиты. Она испуганно отпрянула и уже хотела расспросить Седрика о том, что это за место, но оступилась и почувствовала, как падает. Не на землю, а в бездонную пропасть. Она попыталась ухватиться за Седрика, но тот, как и всегда, начал растворяться. Рейчел проснулась как ни в чем не бывало. Кошмары её уже не пугали, да и впрочем ко всему можно привыкнуть, если это происходит каждый день. Только тревога и учащенное сердцебиение, встречающие Рейчел по утрам, напоминали о том, что что-то не так. Она и так знала, но мысль об этом, как свет маяка в тумане, была где-то далеко. Голова была пустая, но тяжелая. Ничего не задерживалось в ней надолго, потому что не было сил сосредоточиться. Завтрак, учеба, обед, учеба, ужин, сон. И так по кругу. Бездушный механизм жизнедеятельности, не более того. Можно было бы убежать от реальности, забыться во снах, но они были порой мрачнее самой жизни. Спрятаться от выжигающей душу тоски было негде – ничего не хотелось, да и без того все валилось из рук. Изредка в этой необъятной пустыне безысходности пробивался росток надежды, и Рейчел ложилась спать с мыслями о том, что сегодня точно приснится что-то приятное, но это всегда заканчивалось разочарованием. И когда эта надежда окончательно умерла, тогда и замкнулся круг. В какой-то момент Рейчел просто почувствовала, будто что-то внутри потухло. Рейчел ни с кем не разговаривала, если не считать Седрика, и то во сне. Спустя некоторое время соседки по комнате к этому привыкли, однако первые дни Полумна и Чжоу были, мягко говоря, насторожены, и они даже пытались вывести её на диалог, но попытки были тщетны. Лишь пару раз Рейчел нехотя мотала головой в ответ на рой вопросов. — И как давно это с ней? — спрашивала поначалу Чжоу. — С тех пор как закончился второй тур, — задумчиво отвечала Полумна, — Думаю, нет смысла пытаться её разговорить. — Я и не собиралась, но по-моему это ненормально. — Нормальных людей не существует. Может, для неё это и нормально. Сама Рейчел понимала, что её состояние нельзя было назвать нормой, но сил выбраться из него не было. Чем дольше она об этом думала, тем хуже становилось, и постепенно чувство вины за свою изоляцию от мира сошло на нет. Бессилие охватывало её саму и все сферы жизни. Уроки слились в одно размазанное бесцветное пятно. Рейчел старалась не отставать по учебе, заставляла себя приходить на занятия, но на большее ее истощенного сознания не хватало, и все слова преподавателей доносились будто бы откуда-то издалека и на незнакомом языке. Успеваемость сильно страдала от этого. Еда перестала приносить удовольствие, отчего приёмы пищи стали скорее формальным мероприятием, прикрытием, ведь если ты ходишь, скажем, на завтрак, значит, с тобой все в порядке. Было бы плохо – вряд ли бы вообще выходила из комнаты. Главным приоритетом была посещаемость, иллюзия присутствия. И некоторое время это действительно работало. Появляясь в Большом зале или на занятиях, Рейчел бросала пыль в глаза окружающим. Она даже почувствовала некоторое облегчение, когда осознала, что её друзья настолько заняты турниром и учёбой, что, кажется, позабыли о существовании своей подруги. Но и это не продлилось долго. По меньшей мере, два человека неустанно пытались достучаться до Рейчел и выяснить, что с ней произошло. Она относилась к этому спокойно, понимая, что один из них – её парень, а другой – самый близкий друг. И все же выходить с ними на контакт она не планировала. Седрик действовал осторожно – не лез с вопросами и не давил, за что Рейчел в глубине души была ему благодарна. Ему стоило один раз увидеть, как она бездумно ковыряет вилкой свой ужин вдалеке от своих друзей и любимого человека, чтобы понять, что она в том состоянии, когда говорить ни с кем не хочется. Но проигнорировать замеченное было не в его правилах, и он решил написать письмо. Ответа не последовало, но Седрик написал снова и с тех пор делал это каждый день. Рейчел читала каждое, и чем толще становилась стопка писем, тем больнее ей было не отвечать. Она будто снова и снова сдирала корочку с раны и откладывала визит к целителю. Так ощущалось для неё это безвольное молчание. Даже собравшись однажды написать ответ, она лишь уставилась в чистый лист, который в итоге таким и остался. Рейчел хотела начать со слов: "Сокол, которого ты подарил мне, все время светится, но я совсем не испытываю счастья. Значит, он все-таки работает не по принципу патронуса". Затем она покрутила в руках цепочку и сочла это наиглупейшим началом для письма. Иссиня-голубое свечение растекалось по металлическим перьям широких крыльев, таким же холодным, как держащие их руки. И все же эти письма вызывали тоскливое чувство, а в условиях эмоциональной комы это было роскошью. Рейчел иногда перечитывала их, чтобы хоть что-то почувствовать. 26 февраля С тобой все в порядке? Ты сама не своя. Я переживаю. Седрик 27 февраля Может, ты ещё не успела ответить, или моя записка попросту не дошла, но ты ответь мне, пожалуйста. Просто дай знать, что все хорошо. Седрик 3 марта Очевидно, ничего не хорошо. Ты можешь объяснить, что случилось? Это как-то связано с 24 июня? Если так, то я ничего не понимаю. Почему это настолько важно? В любом случае, если тебе нужна помощь, я рядом. Седрик 4 марта Прости, что завалил тебя вопросами. Я понимаю, что тебе не хочется отвечать. Ты сегодня выглядела особенно мрачно за завтраком. И зря, морковный пирог тебе бы понравился. Сегодня на зельеварении изучали эйфорийный эликсир. Надо будет для тебя пару капель приберечь после практикума. Знаешь, я не лучший советчик, но если бы ты нашла себе дело, которое бы тебя отвлекало от тоски, тебе стало бы легче. Что-то, чем ты действительно любишь заниматься. Тебе же нравилось рисовать, к примеру? В общем, попробуй хотя бы подумать над этим. Седрик 12 марта Наконец-то тепло на улице, я стараюсь чаще гулять. Я тебе говорил, что мне нравится весна? Нравится, как все вокруг оживает. Учиться нет никакого желания, если честно, а готовиться к следующему испытанию турнира – тем более. Будь моя воля, я бы гулял и гулял. И тебе бы писал. Надеюсь, совсем скоро тебе станет лучше. Я видел подснежники – они прекрасны. Может, я просто романтизирую, потому что слишком много времени уделяю своему проекту по травологии, но я ими восхищаюсь. Подснежники ведь даже не магические растения, но в них есть что-то волшебное. Они так сильны и красивы в окружении неумолимо тающих сугробов. Возможно, без этого снега вокруг в подснежниках не было бы ничего особенного. Но их несгибаемость воли напоминает мне о том, что все временно, даже суровые морозы. Ты сама скоро это поймешь. Седрик 13 марта Мне больно видеть тебя в коридорах. И не знаю, как тебе помочь. Это как смотреть на погибающее существо, не в силах что-либо исправить и одновременно с этим без возможности отвернуться. Я знаю, что ты не ответишь, но у кого мне ещё спросить, что мне делать? Как быть? Подписывать не буду – ты и так знаешь, что это я. Рейчел подолгу всматривалась в аккуратные маленькие буквы, такие идеальные и разборчивые, слегка наклоненные влево, словно домики на окраине Хогсмида, и поражалась тому, как в них могло скрываться столько тревоги. Она была убеждена, что такие люди, как Седрик, должны писать порывисто, крупно, будто делают это последний раз в жизни, а их буквы должны были сливаться в хаотичную волну чернильного танца, но весь спектр чувств был спрятан всего-то за педантично ровными строчками. Седрик перестал подписывать свое имя, но не прекращал указывать даты. Казалось, только они и напоминали о том, что прошёл уже почти месяц, как Рейчел закрылась от всех. Без исключения. И это не могло не злить Джорджа. За последний месяц он стал особенно худым и нервным, по крайней мере, так говорил ему Фред. Сам Джордж того не замечал, и все его мысли были заняты размышлениями о том, что он сделал не так. Идея о том, что Рейчел его за что-то наказывает, всячески избегая, изводила его до такого состояния, что он перестал замечать, как часто он постукивает длинными пальцами по столу или ерзает на одном месте всякий раз, когда перестаёт контролировать свое тело. Попыток поговорить было бесконечное множество, и каждый раз вместо привычного диалога он получал нелепые извинения от человека, чье лицо уже давно не выражало ни грусти, ни радости – только тяжёлое, невыносимое ничего. Джордж был уверен, что даже если умудрился неосознанно чем-то задеть свою любимую, то все равно не заслуживал подобного отношения к себе. За неимением какой-либо внятной информации он искал причины в себе. Каждую свободную минуту воспалял и без того болезненный нарыв где-то внутри раскаленной от злости и печали души и понимал, что злится, потому что любит. И ещё никогда эти два противоречивых чувства не были такими обоснованно правильными в своем тандеме, как сейчас. Все-таки, несмотря на свое раздражение, Джордж не оставлял надежду на то, что рано или поздно разговор состоится. И этот день настал. Настолько не верилось в это событие, что Джордж пообещал себе запомнить тринадцатое марта на всю оставшуюся жизнь. В этот весенний день Рейчел появилась в кабинете защиты от тёмных искусств, как маленькая тучка посреди ясного неба, такая же хмурая и непредвещающая ничего хорошего. Она знала, что сегодня совмещённый урок со студентами Гриффиндора, но вопреки своему нежеланию видеться с друзьями и Джорджем, пришла. Она обещала себе не пропускать занятия, чтобы окончательно не сойти с ума. Это заземляло, помогало не выпадать из контекста реального мира. В конце концов, его надо было как-то отличать от событий своих снов, а для этого надо было в этой самой реальности хотя бы просто присутствовать. Джордж поспешил пересесть за парту к Рейчел и сильно удивился, когда та поздоровалась первой. Ему даже показалось, что она была не против его компании. — Я уж думал, ты заколдована заклинанием немоты, — улыбнулся Уизли вместо приветствия. — Ты был близок, — серьёзно произнесла Рейчел. Джордж впервые за этот тяжелый период внимательно посмотрел в её усталые глаза, которые стали будто бы ещё более серыми. Раньше они напоминали тающие под ярким солнцем ледники, но печаль сделала их похожими на туманное ноябрьское утро, пробирающее до костей. Некогда фарфоровая кожа стала вдруг болезненно-бледной. Рейчел потускнела, словно медленно умирающий человек. И в этот момент Джорджу стало её невыносимо жаль. Ему теперь было противно от себя и своей злости по отношению к Рейчел. — Тебе плохо, да? — тихо спросил он. Вместо ответа Рейчел отвернулась к себе и принялась готовиться к уроку, но Джордж и без слов знал, что он прав, а его очевидный вопрос прозвучал глупо. — Почему ты не хочешь поговорить об этом? Так не может продолжаться бесконечно, тебе нужна помощь. — Вот поэтому и не хочу, — неохотно откликнулась Рейчел, — Только я сама могу себе помочь. — С чего ты взяла? — Ты не поймешь. И никто другой тоже не поймет. Это мои проблемы. Джордж оторопел, не зная, что сказать. Уже на этом этапе разговора он понимал, что доказывать что-либо бесполезно, и от этого становилось горько. Неужели нет ничего, хотя бы чего-то незначительного, что он мог сделать для человека, которого любит? — Ладно, ты прав, — неожиданно твёрдо сказала Рейчел, — Я обязана объясниться с тобой. Джордж едва не подпрыгнул на стуле от внезапности, все ещё не привыкнув к тому, что Рейчел разговаривает, и приготовился слушать её. Он решил не отвечать и молча ждать, когда она соберётся с мыслями. Тут послышался грохот двери. В сопровождении подобных громких звуков обычно входят эмоциональные люди, заставляя присутствующих пугаться, но ученики Хогвартса за этот год уже успели привыкнуть. — Ну неужели этот мужик не может заходить в кабинет спокойно? — пробурчал себе под нос Джордж и заметил, что Рейчел даже не вздрогнула. За кафедру, кое-как ковыляя, поднялся профессор Грюм, которого в начале года даже толком не представили. Преподаватели по защите от тёмных искусств менялись практически каждый год, и студентов это уже перестало удивлять, но этот персонаж шокировал даже привыкших. Во-первых, список его мракоборческих достижений впечатлял: половина узников Азкабана была поймана лично им. Поэтому каждый, кто планировал построить карьеру мракоборца, никогда не пропускал его уроки и восхищался им, хоть и опасался. Во-вторых, внешний вид Грюма всегда цеплял людское внимание: вместо ноги – деревянный протез в виде когтистой лапы, один глаз, тот, что искусственный, мог видеть сквозь стены, а все лицо было испещрено шрамами. Однако, и к этому было легко привыкнуть, если знать, что все это – последствия Первой магической войны. Очевидно, и прозвище "Грозный Глаз" он получил не просто так. Сложнее всего было привыкнуть не к внешности нового профессора и не к его истории, а к его скверному, непредсказуемому характеру. Грюм любил жестокие шутки, был чересчур требовательным, а его настроение было большой загадкой. Так и сегодня он был, кажется, не в лучшем расположении духа. Оперевшись широкими грубыми ладонями на кафедру и брезгливо скривившись, он вдруг обратился к студентам: — И как вы только терпите эту невыносимо мерзкую женщину?! Учащиеся в молчаливом шоке подняли глаза на преподавателя, полагая, что вопрос риторический. Не получив ответа, Аластор Грюм продолжил: — Ну вот какой из неё генеральный инспектор, из этой Амбридж? Аудитория резко оживилась и повеселела, когда ученики поняли, о ком речь. То, что профессор разделял их нелюбовь к Амбридж, доставляла удовольствие. Тишина снова воцарилась, когда Грозный Глаз заговорил: — Она видите ли осуждает мои методы преподавания! Ещё чего! Мне-то лучше знать, как мне делать свою работу. Она боится за безопасность во время уроков, но куда важнее ваша безопасность за пределами этой аудитории. Поэтому я за практику, к черту теорию! Вы должны быть готовы обороняться и не бояться противника. Кстати о страхе. Чего вы, ребята, больше всего боитесь? Грюм произнёс последнюю фразу чуть тише, отчего его голос зазвучал зловеще, и окинул взглядом вновь приникшую аудиторию. Отвечать никто не хотел. Тогда профессор решил обратить свой вопрос кому-то одному. Волшебный глаз метался по орбите, разглядывая юношеские лица, но сохранившийся глаз неотрывно глядел прямо на Поттера. Гарри напрягало повышенное к нему внимание от Грюма, хотя мальчику казалось, что за все время своего существования он уже привык к подобному. На заданный вопрос он абсолютно точно знал ответ, но озвучивать его казалось чем-то отвратительным, слабым. Поттер молчал. Остальные тоже затаили дыхание, неготовые отвечать, если взгляд вдруг метнется на них. Грюм ухмыльнулся. Казалось, робость учеников его забавляла. Будто бы называть свой главный страх в присутствии такого большого количества людей – это что-то будничное и до глупости легкое. Джордж медленно, почти украдкой, словно профессор мог бы счесть любое движение за желание ответить, повернулся к Рейчел, чтобы проверить ее реакцию, но её лицо оставалось невозмутимым. Она боялась полетов на метле, и это было вполне известным фактом для ее знакомых, но если бы ее посадили на метлу прямо сейчас, она бы не испытала ни одной эмоции. Грюм продолжил: — Понимаю, понимаю. Делиться страхами тяжелее, чем любыми другими чувствами. И все же это может вам помочь. Кто-то из вас слышал о таком понятии как "боггарт"? Вместо ответов послышалось молчание. Однокурсники Гермионы с нескрываемым изумлением глазели на нее, но Грюм пугал её так сильно, что поднимать руку хотелось в последнюю очередь, хоть она и знала ответ. Многие знали, но притворялись, будто впервые слышат о боггартах. Так и не дождавшись, пока учащиеся заговорят, профессор вздохнул и покачал головой. Его редкие тёмные волосы, падая на лоб, закачались, словно шторки. — Что ж, — сдался Грюм, — Боггарт – это привидение, способное принимать облик того, чего больше всего боится стоящий перед ним человек. Именно поэтому никто не знает, как выглядят эти создания на самом деле. Ведь бесстрашных людей не существует. Грозный Глаз проходил между парт и заглядывал в лица ученикам, совсем не навязчиво, но даже от этого у многих шли неприятные мурашки по коже. Некоторые ученики были уверены, что и прямо сейчас они видят именно боггарта, а не преподавателя. Между тем он продолжал свою лекцию, но уже более бодро: — Хорошая новость заключается в том, что боггарта можно одолеть всего одним заклинанием, которое мы с вами и изучим через несколько уроков. Надо бы поймать одного, чтобы вы могли практиковаться... Впрочем, об этом я позабочусь. А сейчас записывайте... В этот день студенты Гриффиндора и Когтеврана узнали о существовании заклинания "Ридикулус", которое способно превратить боггарта во что-то смешное. Рейчел, размышляя об услышанном, пришла к выводу, что действие этого заклинания похоже на эффект от общения с близнецами Уизли. Ей казалось, что эти двое умеют оставаться оптимистами в любой ситуации и к тому же заряжать оптимизмом окружающих. Но сейчас, глядя на Джорджа, сидящего по соседству, Рейчел не чувствовала того самого жизнелюбия, да и сам он будто бы давно перестал быть главным весельчаком школы. Его лицо стало взрослее, серьезнее, и Рейчел заметила это только сейчас. Она точно знала – он стал таким в отношениях с ней. На душе становилось горько от этого осознания. На дворе стояла весна, но та самая искорка влюблённости, зародившаяся ещё осенью, тогда же и потухла. Рейчел думала об этом всю оставшуюся лекцию и, даже покидая аудиторию, продолжала крутить в голове эту страшную мысль, пока на выходе не почувствовала, как чья-то рука её останавливает. Увидев Джорджа, Рейчел наконец опомнилась. — Мы вроде собирались поговорить, — начал он. — Да, но, кажется, я потеряла мысль, — неуверенно произнесла Рейчел. — Хватит бегать от меня, — отрезал Джордж. Рейчел взглянула на него и осознала, что не узнает его. Плотно сомкнутые губы выдавали в нем напряжение, а согревающий обычно взгляд каре-зеленых глаз очень больно пронизывал насквозь. Выдержав гнетущую паузу, Рейчел сдалась. — Мне все чаще кажется, что я совершила ошибку. Как будто я обманываю себя, но обманутым остаёшься и ты, — завуалированно и аккуратно, словно ступая по канату, проговорила она. — О чем ты говоришь? — недоуменно спросил Джордж. — О нас, — не сразу ответила Рейчел, — Нам нужно расстаться. Девушка не верила в то, что действительно это сказала. Это было похоже на удар под дых, настолько было ужасно больно, но именно этот удар заставил лёгкие наконец вздохнуть глубоко. Джордж же ничуть не изменился в лице. Рейчел показалось, будто бы он её не расслышал, но он вдруг засмеялся: — Ты шутишь, да? Рейчел не ответила, только отвела взгляд. И чем больше улыбка сползала с лица Джорджа, тем сильнее ощущалось чувство вины и разочарования, ведь стало понятно, что этот разговор обречён на ужасный конец, и Рейчел судорожно пыталась себя к этому подготовить. Но её паника не читалась ни в лице, ни в движениях. — Да ты же несерьёзно все это сейчас! — уже с нескрываемым волнением в голосе воскликнул Джордж, и продолжил, вновь не услышав ответа, — Если дело в твоём состоянии, то я его не боюсь. Все временно, просто надо перетерпеть. В голосе его было так много надежды, что каждый его звук заставлял Рейчел вздрагивать, словно перед лицом бьётся стекло, и осколки летят прямо в нее, впиваются в кожу, попадают в глаза. В горле встал ком. — Чего ты молчишь? — не унимался Джордж, — Думаешь, я не смогу тебе помочь? Думаешь, я могу струсить? — Это неважно, — выдавила Рейчел, — Ты не обязан... Даже лучше сказать, ты не заслуживаешь проживать это вместе со мной. — А моё мнение на этот счёт ты не хочешь спросить? — Я не могу больше смотреть на это. — На что? — На то, как тебе плохо со мной, но ты этого в упор не видишь. Впервые Джордж не стал парировать и перебивать. Он был зол и, что более важно, не согласен. Но эти слова прозвучали так серьёзно, что он невольно принял позицию слушателя. Рейчел заметила это и продолжила: — Ты всегда любил меня чуть больше. И боюсь, что я никогда не смогу дать тебе того же. А ты заслуживаешь, чтобы тебя умели любить так же, как умеешь любить ты. Я так не умею. У меня не получилось. — Это какой-то бред, — нервно усмехнулся Джордж. — Почему же? — искренне удивилась Рейчел, — Вспомни, когда я в последний раз уделяла тебе время. Я отказалась ехать к твоей семье на каникулы, долго не навещала тебя в больничном крыле, когда ты упал с метлы, и даже ушла со Святочного бала, не предупредив. — О, и теперь ты пытаешься меня убедить в том, что ты плохой человек, чтобы мне было легче с тобой расстаться, — заключил Джордж, — Очень ловкий трюк, Рейчел, и он бы даже сработал, но вот незадача: для меня все, что ты перечислила, сущие пустяки, с которыми можно легко разобраться вместо того, чтоб все вот так обрывать. Ты можешь сколько угодно бежать от проблем, но ты никогда не будешь счастлива, если не будешь их решать. Это было похоже на пытку. Каждое слово, сказанное Джорджем, ощущалось как пощечина. Хотелось сбежать и больше никогда не слышать этого. Не слышать правды. И под тяжестью услышанного, в страхе вот-вот задохнуться от стыда и вины, Рейчел вдруг неожиданно для самой себя сказала: — Ты и есть единственная проблема, которая заключается в том, что я никогда тебя не любила. И как бы я ни старалась себя убедить в обратном, у меня так и не получилось. Джордж сразу изменился в лице. Даже не успев удивиться, застыл, точно статуя. Не было ни злости, ни грусти. Его лицо выражало только разочарование, и то едва заметно. Рейчел не понимала, зачем сказала все это, и чувствовала себя до ужаса беспомощно. Давно она так ничего не портила, так безвозвратно и убого. И этот взгляд, в котором проскальзывало презрение, ранил ещё сильнее. Так смотрели на неё преподаватели в Дурмстранге, когда она не могла оправдать ожиданий, возложенных на неё. Так смотрел на неё Виктор, когда она впервые проиграла ему дуэль. Теперь в этом списке был и Джордж – она снова проиграла. Так ничего и не сказав, Уизли развернулся и зашагал прочь. Оставил Рейчел наедине с всепоглощающей ненавистью к себе. И только когда он ушёл, она поняла, что добилась того, чего хотела. Только вот она не была уверена, что цель оправдывала средства. Но в одном девушка укрепила свое мнение: повлиять на человека, говоря с ним осторожно и обходительно, невозможно. Единственно верный способ – хладнокровно, жестоко, без всяких сомнений и страха отринуть все, что когда-то было дорого. А Джордж, как и обещал себе ранее, и вправду запомнил тринадцатое марта на всю оставшуюся жизнь. Стало пусто. Не грустно, не плохо, но пусто. Дни снова сливались в серую кашу, словно и не сменяли друг друга, никогда не заканчивались. Общие знакомые уже были в курсе о расставании, и Рейчел осознала, что окружающие вновь стали её замечать. Внимание это было не слишком приятно – друзья смотрели на неё озадаченно, непонимающе, а некоторые из них (Фред, к примеру) – с осуждением. Она понимала, что это заслуженно. При этом, несмотря на некоторые угрызения совести, Рейчел с каждым днем все меньше жалела о сделанном. Обманывать себя и близкого человека было тяжелее, чем носить сейчас на себе этот груз презрения. И пусть лучше она останется антагонистом в этой истории, зато Джордж не станет винить себя в произошедшем. И это немного успокаивало. В остальном жизнь Рейчел осталась прежней. Мир не рухнул. И разрушаться пожалуй уже нечему. Сон в живом лабиринте стал уже роднее реальности. По крайней мере, в нем не надо было ничего решать. Можно было просто сидеть часами и знать, что немой собеседник напротив так и не нарушит молчание, пока ты сам не попросишь. Шли дни, март близился к концу. Яркие и тёплые лучи солнца раскрашивали мир во все более разнообразные цвета. Рейчел ранее не замечала этих перемен, но теперь природа напоминала о неумолимом течении времени. Все вокруг оживало, а внутри – только больше меркло. Этот месяц был бесконечно долгим, унылым, и Рейчел наконец всерьез забеспокоилась о себе. Её впервые посетила мысль о том, что пора приводить себя в чувства. Вопрос о том, с чего начать, оставался открытым. Но тревога возвращалась и требовала делать хоть что-то, лишь бы не давать себе опомниться. Нужно было сфокусироваться на чем-то. Первым делом Рейчел принялась за учёбу. Решила наверстать все, что за последний месяц прошло мимо неё. Ей даже показалось, что выходит достаточно неплохо и что влиться обратно в учебный ритм ей по силам. Каждый день Рейчел тратила на это много времени и сил, возвращалась в свою комнату уставшей, без желания о чем-то думать, копаться в себе. Было приятно чувствовать себя живой. Это ощущалось, как свободное дыхание после долгого и сдавливающего пазухи насморка. В те редкие вечера, когда оставались силы, Рейчел медленно, но верно приводила в порядок свою часть комнаты. За время апатии обстановка в ней изменилась до неузнаваемости, словно вся эта мебель была заброшенной. Вещи были разбросаны более хаотично, чем обычно, и все это разрушало уют. В тумбочке царил бардак, и Рейчел почему-то решила начать именно с неё. Неторопливо, будто листая книгу, девушка перебирала свои тетради, памятные вещи, плеер, которым она еще ни разу не воспользовалась с тех пор как приехала в Хогвартс. Приятные воспоминания, связанные с музыкой, уводили Рейчел за собой, в это сладкое уединение со звуками. Улыбнувшись, она положила вещицу в карман, пообещав себе выделить время на то, чтоб просто послушать музыку. Когтевранка заглянула ещё раз в тумбочку проверить, все ли разобрано, и взгляд зацепился за стопку писем на самом дне ящика. Те самые, от Седрика. Рейчел, глядя на них, невольно подумала, что он, а точнее его проекция в её снах, это единственный человек, кто все ещё по-настоящему был рядом. И дело было совсем не в физическом присутствии – соседок по комнате, например, она видела каждый день, но они не были рядом. А вот Седрик был практически повсюду: в этих письмах, в подвеске с соколом на шее, в каждом сне. Рейчел казалось, что он понимает её лучше других, хоть они уже и не были так близки, как в начале учебного года. Или же наоборот нечто, связывающее их дистанционно, парадоксально сближало. Что-то вроде ментальной связи. Что бы то ни было, рука Рейчел потянулась к письмам, и, перечитывая их, девушка увидела в написанном новые смыслы. Совет Седрика отвлечься на любимые занятия был ужасно банальным, но таким правильным. Рейчел вдруг вспомнила о цели, которую поставила себе ещё в первые дни пребывания в Хогвартсе – усовершенствовать свои навыки предсказаний и научиться толковать свои видения. И оттого было радостно вспомнить, что как раз завтра по расписанию был урок прорицаний.