Сказы о змеях

      Фрол не глядя брёл по узкой тропке. Летнее солнце припекало, стрекотали кузнечики в поле, только ничто душу старика не радовало. Сердце ныло до рези в глазах, оттого и брёл он за околицу, рукою грудь щемившую держа. Вот уж и терем показался — ладный да светлый. Всем селом тот терем для Матрёны три весны назад ставили на пригорке возле леса. Фрол тяжело поднялся по трём низеньким ступеням, толкнул плечом дверь и ввалился в сени, рухнув возле лавки. Словно издали, слышал он недовольное бормотание старой ведьмы, её неторопливые шаги, скрип дверных петель, а после — провалился в темноту…       Сколько лет Матрёне — не ведал никто в селе. Ещё Фрол босоногим мальчишкой у неё с огороду ревень дёргал, а у старухи с тех пор только ещё одна морщинка меж бровей появилась. Не говорлива была Матрёна, да каждого выслушает, каждому подсобит. Что скотину, что люд — всех на ноги ставила, всякие беды отводила, да от платы всякий раз отмахивалась. Жёнка у Панура семь зим назад разродилась двойней, да чуть Богу душу не отдала — Матрёна не позволила. Как Панур счастлив-то был! Под окнами ведьминой избы песни хвалебные орал, яства разные до самого лета каждый день таскал, с ярмарки подарки дорогие привозил. Всему Матрёна улыбалась да носом своим острым кивала. А только Панур ей деньги попытался сунуть в благодарность, как та брови свои косматые насупила, очами чёрными блеснула страшно, дверь пред носом его захлопнула, да вдалеке гром послышался. Отчего старуха при виде денег серчала — никто не ведал, да выведывать не собирался.       Матрёну в селе не боялись. Уважали её мудрость, сединами украшенную. Не тревожили старую ведьму по пустякам, с коими сами совладать могли — покой её оберегали. Детишки гуськом за ней по лесу бродили, травы да коренья собирать да волочь помогали — знали, что зимою самую лютую хворь теми травами ведьма изгонит. Берегли Матрёну селяне, по хозяйству али дому помочь дочерей своих засылали. И каждая девица от неё с подарком уходила. Повяжет Матрёна хозяюшке на руку нить с узелками заговорёнными, поцелует ласково в лоб да в отчий дом возвертаться накажет. И не брала тех дев ни одна хвороба, замуж вскоре их звали по любви искренней, детей рожали они здоровых и крепких, да всё, чего не коснутся — ладится да делается. Оттого каждая девица за счастье почитала у ведьмы побывать да ей помочь чем-либо… — Очнулся, соколик? — послышался Фролу мягкий ведьмин глас с доброю усмешкой. В грудях старика более не болело, да дышалось тяжко. А вокруг — темнота, ни чёрта не видать. — Матрёнушка, неужто и ты померла со мною вместе? — шепнул старик, на себя сетуя. Да услышал в ответ тихий смешок. — Ты очи-то разлепи, дурак старый. Годов — с гулькин нос, а ужо на ту сторону тянешься…       Фрол открыл один глаз, затем второй. Оглядел светлые бревенчатые стены, расшитые рушники, расписанную цветами печь, пучки сухих трав да цветов у окошка, да саму хозяйку в ярком сарафане. Из-под платка к самым ногам спускалась толстая седая коса, да в ней вплетённые цветные ленты. А на шее — россыпь бус из стекла крашенного, да всё одно, аки камни драгоценные сияли. — Я уж думал, что всё… — растерянно молвил Фрол, гладя здорового кота, что устроился у него на груди. Ведьмин кот на ласки охотно откликнулся, голову подставляя да громко мурлыча. — Что всё? — нахмурилась старуха, руки в бока уперев. — Я тебя на своей хребтине через всю горницу волокла, на лавку широкую укладывала… Спину себе сорвала, хряк ты бессовестный. Коли сегодня помрёшь, прокляну так, что в раю аукнется! Понял? — Понял, матушка, — вздохнул Фрол. Проклятия у ведьмы дюжа сильные завсегда выходили. Хоть бы Митьку вспомнить! Уж не ведомо, чем он Матрёну обидел, да токмо стоило на улицу выйти, как на него мухи да оводы со всей округи слетались. Жёнка его с детьми на поклон к ведьме ходили, молили простить дурака. Матрёна простила, да не сразу. Года два Митяй в погребе просидел, покуль она проклятие не сняла. Да и нонче от любой твари жужжащей в тереме хавается. Зато теперича язык свой чёрный за зубами надёжно держит… — Ну, рассказывай, — хлопоча у печи, молвила старуха. — Да что тут рассказывать? — Фрол присел на лавке, бережно кота придерживая. Глядит на его морду сонную, гладит по шерсти мягкой, а кот мурлычет всё громче, душу стариковскую успокаивая. — Прискакал давеча нарочный, похоронный лист передал… Когда весть о Прохоре пришла, моя Парасковия слегла, даже ты на ноги её поставить не сумела. Когда о Богдане — схоронил её, да две поминальные службы просил… А нонче… Один я остался. Сходил в храм, свечу за упокой Тимофеевой души поставил да чувствую — с сердцем не ладно. Как к тебе дошёл, ужо и не памятую… — Скоро кончится эта война проклятущая, — заверила его ведьма. — Скорее бы… До наших краёв даже эхо её не дошло, слава Господу. Три дня тому калека некий захаживал, весть дурную Марфе принёс — она в церкви рыдала, свечу за братьев ставя. Глашкин муж ужо цельный год ни единой строчки не пришлёт, видать, и он сгинул. Да Глаша сама на себя не похожая. Белая, аки печь твоя, под очами мешки чёрные… А девки баяли, что умом та тронулась — сама с собой разглагольствует, сама себя обнимает, да ночами от ейной хаты токмо ахи-вздохи и слышны. Они и поглядеть хотели на ухажёра ейного, в кустах до самого утра сидючи. Токмо не выходит от неё никто… — А она что говорит? — Баит, что муж ужо как с конца весны возвернулся, — вздохнул Фрол. — Токмо никто не видел Макара. А он ведь мужик шумный — завсегда село шутками своими баламутил… Жалко Глашку-то. Не вынесла утраты да с розумом распрощалась. Может, привести её к тебе? Авось подсобишь… — Приведи, — согласилась ведьма. — Да о себе сперва озаботься. Попроси кого из соседушек в доглядаи себе. Пусть за тобою следит, отварами тебя поит. Узелок на столе видишь? В нём — травы для тебя собранные. Перед сном снадобье пей да работой тяжёлой себя не нагружай. — Всё по наказу твоему сделаю, матушка, — послушно согласился старик. Кот мягко спрыгнул с его колен, уселся на половичке да принялся мордочку намывать. Фрол взял травы, в платок завёрнутые. — Благодарствую, Матрёнушка. Кабы не ты… Кабы не помощь твоя… — Ступай ужо, — махнула рукой ведьма на него не глядючи. Фрол поклонился ей, рукою по половицам мазнув, да вышел вон.       Ведьма домесила серое тесто, завернула его по особому да в печь отправила. Много печалей на плечи Фрола разом свалилось, сердце старое истрепало. Ото всех горестей Матрёна его избавила, в тесто упрятала да в огне уничтожила. Не успеет опомниться Фрол, как от тяжкой скорби лишь светлая грусть останется. Ведьма смахнула рукавом пот со лба, вздохнула тяжело, на стену опершись. Чёрный кот лениво подошёл к хозяйке, о ноги её ласково тереться принялся да глазами синими смотрит преданно. — Не время, Уголёк, ластиться, — усмехнулась Матрёна, за ухом его почёсывая. — Надобно в лес прогуляться, трав цветущих собрать. Завтра Глашку нам приведут, надобно глянуть, что за хворь её одолела. Думается мне, что и не хворь то вовсе…       Сменила ведьма один сарафан на другой, хвоей да солнцем насквозь пропахший, сменила бусы стеклянные скромным камнем на шнурке кожаном, взяла корзинку плетёную, платком льняным дно устелила. Серьги янтарные в шкатулку бросила. Переплела волосы, ленты в ларцы убирая. Запрятала косу свою под платок. Оглядел её Уголёк с ног до головы, да совсем по-человечески усмехнулся. — А на что мне в лесу богатства энти? — улыбнулась в ответ ему Матрёна. — Чай, сосны — не люди: по одёже не судят, до заветных мест без всяких убранств пропустят… Ох ты ж, голова моя дырявая! А гостинцы-то для леса забыла!.. Уложила она в корзину хлеба мягкого, рядом кваса кувшинчик поставила. Подхватила корзину да прямо босая в лес и направилась.       Дары у сосны первой оставив, направилась Матрёна по узенькой тропке в самую чащу. Будто во владениях своих, шла она по лесу хозяйкою. Тонкими лентами солнца лучи чрез густые кроны к ней спускались. Пели птицы, в тени прохладной отдыхая. Не покусился на ведьму ни один комарик, стороной её облетая. А Матрёна всё шла себе и шла, лишь изредка у травки какой приседая.       Вот душица цветами лиловыми кланяется. Сильна эта трава в руках умелых, от многих хворей помогает. Вот шептуха со зверобоем жёлтыми лепестками манят. Черёмуха да медуница, толокнянка да крушина — для каждой найдётся место в корзинке ведьмы. Знала Матрёна пользу любой травы, да много не рвала. Веток малиновых и зимой заготовить можно, посему их не тронула. Папоротник — сушеный пользы не имеет, а свежий — пока без надобности. Так и бродила ведьма по лесу, брала его богатство, да без жадности. А как солнце клониться начало, побрела домой.       Вышла из леса, да чёрт её дернул прогуляться вокруг села. Погода дюже хорошая — небо лиловое, облака пушистые, алые. Ласточки да жаворонки высоко в небе летают, а на полях — колосья солнцем наливаются, под ветром волнами золотыми качаются. Так неспешно шла она по широкой дороге, сухую пыль босыми ногами поднимая, пока не увидала перстень богатый. Подошла поближе, присела, пригляделась к вещице. Откуда взяться такому богатству в сих краях? Из пришлых давеча был друг братков Марфы, с войны домой возвертавшийся, да гонец с похоронным листом. Не хаживало тут богатого да знатного люда…       А перстень лежит на земле, златым сиянием к себе манит. В камне драгоценном солнце закатное бликами играет. Поднесла к вещице ведьма руку, да, так и не дотронувшись, резко одёрнула, словно огнём обожглась. Зашипела Матрёна пуще гадюки болотной да на перстень со злобы плюнула. А вещица поплыла, словно на сковороде её плавили, утратила блеск да красоту, покуда и вовсе навозною кучей не обернулась. — Ну попадись мне, шутник, — нахмурилась Матрёна, далее направившись. — Я тебя поучу, как мороком баловаться…       Покуда шла она до своего терема, много занятных вещиц бесхозных посерёд дороги видела. То платочек шелковый, то крест золотой да с краями изогнутыми, то бусы стеклянные, то серьги тяжёлые. Но лишь глянет Матрёна внимательней, обойдёт с другой стороны — спадал морок, а перед ней ещё одна навозная куча. В тяжких думах вернулась ведьма домой. Повязала травы вениками, повесила у печи сушиться.       Допоздна Матрёна сидела, крупу перебирая. Да не просто полезное дело делала — гадала она, ответы на свои вопросы высматривала. Да только головой трясла, на труды свои взирая. Как ни крутила она, как словами ни играла, да завсегда ей один ответ был — змея да пламя.       Сонно мяукнул кот, на лавке рядом устраиваясь. Почесала его Матрёна за ухом, а сама невидящим взором на крупинки глядит, одной ей зримое видит. — Старая я ужо, Уголёк, — вздохнула ведьма, крупу в мешок смахивая. Кот о её бок трётся, мурчит ласково, успокаивает. А старуха лоб потирает да охает. — То ли силы уходят, то ли голова дырявая, а гадать-то я разучилась…       Так и сидела она у окна, думы думая да кота гладя. Ужо и лучина давно догорела, ночь за окном глубокая. Тихо вокруг, только звёзды на небе холодный свет льют. Глядит Матрёна на тёмное небо да глазам не верит. Упала одна звезда, да не как обычно — хвостом сверкнула да за лесом канула, - а медленно к селу скатилась, о крышу одной избы искрами разбившись, да хвост ейный прямо в печной трубе исчез. — Так вот ты какой, паршивец, — тихо рассмеялась Матрёна. — А я уж надумала о себе невесть что! Ну, ничего… Глашке завтра поможем, а потом и за тебя примемся. Верно баю, Уголёк?       Но кот не ответил, лишь широко зевнул, блеснул своими острыми зубами, скрутился клубком да тут же и уснул. Ведьма провела по его мягкому боку, прислушалась к нарастающему шуму за окном, закрыла окна да спать отправилась…

***

— Пойдём, дочка, — за руку поддерживая, вёл девицу Фрол. — Тут ужо недалече… — Так на кой мы к Матрёне идём? — слабым голосом спросила бледная Глаша да вновь на ровном месте запнулась. Покачнулась, да с помощью старика устояла. — Негоже это — зазря ведьму беспокоить… — Не зазря. Ты, вон, на ногах с трудом держишься. Видать, хвороба какая одолела. Матрёна тебя поглядит, даст узелок с травками. — Та не хвороба то. Муж мой озорной сильно, — вздохнула Глаша да улыбкой расцвела. — Как вернулся, каждую ночь ласками одаривает, подарки дорогие приносит… — Вот и мужа твоего Матрёне покажем, — кивал Фрол, подходя к терему ведьмы. — А то мало ли, какую хворь он с войны принёс. Там, дочка, разное бывает. А ты ещё не рожавши, тебе ещё здоровья надобно… — И то правда, — согласилась Глаша, по ступеням поднимаясь. Только вошла она в терем, как Фрол уселся на верхнюю ступень, дверь собою подпирая, да тяжко вздохнул. — Уж всякого насмотрелся за лета свои длинные, да блаженных ещё не видывал, — он обтёр рукавом лицо, вспоминая, как нашёл Глашу едва живую посреди избы. — Помоги ей, Господи. Молодая ведь совсем… — взмолился старик, а после широко перекрестился.       Матрёна первым делом велела Глаше раздеться. Та безропотно подчинилась. Глядит на тело её исхудавшее ведьма, недовольно губы покусывает — по груди девичьей вереница синяков да крошечных ранок стелется, будто укусы. Да от ран тех гнилью разит, бусинами яд выступает на коже белёсой. Решила тогда старуха Глашу в отварах искупать. Поливала тёплым варевом девицу да всё слова заветные шептать не прекращала. Обернула её в рушники белые, напоила снадобьем особым. Всю историю Глашину выслушала, каждое слово в память себе впитывая. А после долго молчала, не ведая, с каких слов начать разговор тяжёлый. А Глаша сидит да улыбается, щёки краской налились, чернь из-под глаз убавилась. — Ты ж брюхатая… — строго оглядела ведьма худое девичье тело. — Правда? Вот счастье-то! — расцвела Глаша да едва заметный живот принялась наглаживать. — А скажи, матушка, дочь у нас народиться али сын? Коли сын, так мой люба счастливее меня станет!.. — Не узнает он, милая, — покачала головой ведьма, камень на кожаном шнурке с шеи своей снимая. В руку Глашкину его вложила, кулаком сжать заставила, своими руками накрыла да в глаза глядит, не моргая. — Уехал твой муж по делам срочным, неотложным. Когда вернётся — неведомо. — Неведомо… — тихо повторила Глаша, силой ведьминой пленённая. — Но ты об нём не скучай, не вспоминай. Всё богатство, им даренное, ты в лесу закопай. Каждый вечер молись богу, каждый день ходи на утреннюю службу. Носи сарафан широкий, дабы пузо своё от любопытных глаз спрятать. А как придёт тебе срок разродиться — немедля ко мне ступай, — после этих слов, ведьма отобрала свой камень да обратно на шею нацепила. — Роды будут тяжкие, одна не сдюжишь… — Спасибо, матушка! — счастливо кивнула Глаша. — А дитё в утробе прятать надобно, чтоб не сглазили. Верно? — Верно, милая, — тяжело вздохнула ведьма, помогая одеться гостье. Проводила до сеней, наказала Фролу девку до дома отвести. А сама в тереме заперлась, кота на руках баюкая. По сухим щекам слёзы редкие катятся. Да сидит она у окна, тихо причитаючи: — Ох, слаба ты, милая… Столько крови той ирод тебе попил, столько яду в тебе оставил… Кабы сильнее ты была — так избавилися мы сегодня же от семя бесовского. А теперече — ждать станем…       Кот в руках старухи извернулся, глаза синие широко распахнул да смотрит на хозяйку строго да с укором. — Ведаю, Уголёк, всё ведаю, — вздохнула ведьма. — Кабы она сама не удавилася — памяти её лишим… А кабы люд ей душу зазря не бередил — оставим на услужение. Будет она по хозяйству хлопотать, тебя молочком потчивать… В монастырь-то бесом порченую не примут, небось…       Так и сидела Матрёна, кота гладила, о чужой судьбе вздыхала. Да вот время за полдень перевалило. Собралась ведьма, разом слёзы на её щеках высохли. Встала она у окошка, на село глядя. — Довольно горевать, наревелась ужо на лет десять вперёд… Надобно терем прибрать, да так кое-чего… Будет у нас сегодня гость — надобно встретить честь по чести…

***

      Златым бисером рассыпались по небу звёзды. Бросая серебристый свет на спящую деревню, сияла полная луна. Причудливыми шапками виделись крыши домов, сизое кружево обрамляло раскрытые окна. Даже ночь не принесла сельчанам желанной прохлады, духота плотным куполом нависла над округой. Тишина. Лишь стрекот сверчков да кваканье лягушек в отдалении. Тонкой искоркой в чёрном небе пронеслась звезда да канула за крышей колодца… Перестали квакать лягушки, смолкли сверчки, чёрная лента потянулась от колодца к тропке, петляющей меж домов.       Едва различимо шипя, нечисть проскользнула к двору, кольцами уложила тело на тёплой земле. Змеиная голова высунулась из смородинового куста, заглянула в приоткрытое окошко — чья-то лысина поблёскивала в лунном свете, храп заполнял опочивальню. Недовольно прошипев, змей пополз дальше. И вроде большая деревня, а в какой дом ни загляни — одни старики али чада малые. Шипел змей, шипел, пробираясь от окна к окну, да ни у одного двора надолго не задержался. Здесь он уже бывал не единожды, все соки из девицы выпил, со дня на день дух испустит. Тут — мужик одинокий живёт; этот домишка ветхий да покосившийся, а, значит, и заглядывать в него нечего. Выполз змей на тропку узкую, что к пригорку вела, да замер — стоит пред ним высокий терем, новенький, пригоженький, на оконцах кружево резное, на крыше причелины диковинные. Подполз змей ближе, да луна сама ему путь осветила, на раскрытые ставни указав. Взобрался он по кружеву, скрутился на окне кольцами, любуется — длинные локоны, широкими смоляными волнами растянулись по подушке, до пола свисая. Серебристые лучи на смоли той танцуют, голубоватой россыпью по виткам скатываются. Тонкие пальцы сжимают расшитый ворот рубахи, не спокоен сон красавицы; пышная грудь вздымается, словно от горьких рыданий. — Тишенька… Тихон, — шёпот, отголоском забытья соскользнул с пухлых губ, слезинки росою задрожали на густых ресницах.       Подполз змей к волосам девичьим, забрался на подушку, коснулся лба. Увидел он образ молодого парня златовласого, небось, как и все, на войне сгинувшего. Зашипел змей, вытянулся на постели. Прохладной лентой, коснувшись разгорячённой плоти, заскользил по хрупким плечам, языком дотронулся шеи. Сладостный вздох разрушил тишину, изогнулось гибкое тело, откликаясь на ласку. Обратился змей парнем, коий во сне к деве явился, сжал сильными руками точёные бёдра, коснулся щекою груди. Сердце бешено заколотилось, дыхание прерывалось, ублажая слух соблазнителя. Задрав подол рубахи, Змей развёл её колени; придавив к постели, склонился к шее, языком провёл по пульсирующей венке. Девичьи руки скользнули по плечам, обвили шею в ответной ласке. Едва выпустил Змей зубы, желая вкусить горячую кровь, как что-то тяжёлое повисло на шее, жаром растеклось по груди. Отпрянув от девы, лиходей упал с кровати, вцепился в висящий на шее шнурок. Заговорённые узлы жгли и душили, и никакими силами невозможно сорвать их. Тщетно борясь с ведовскими путами, Змей уставился на деву — серебром обратились длинные локоны, сеть морщин оплела белую кожу, исхудали упругие грудь и бёдра. Старуха потянулась на мягкой перине, приподнявшись на локте, игриво подмигнула. — Ну что же ты убегаешь али позабыл зачем пришёл?       Парень замер, не веря глазам. Опомнившись, попытался обратиться обратно в змея, но узлы не давали. Тогда он вскочил, ринулся в окно, да неведомая сила его, словно щенка на привязи, обратно затянула. — Не пытайся, ничегошеньки у тебя не выйдет, — поправив рубаху, обронила ведьма. — На тебе печать, коя не даст ни обернуться, ни от воли моей уклониться. — Чего же ты хочешь? — сглотнув, спросил пленник. — Узнаешь, — лукаво улыбнулась ведьма, невзначай оголив плечо. Холод сжал затылок, дрожь побежала по рукам. От беспомощности, Змей вжался в тёмный угол, ища в нём защиты. — Руки у тебя такие сильные, — продолжала Матрёна, — умелые… Посему принимайся-ка ты за пол, опосля печь вычистишь. — Что? — недоумевающе прохрипел парень. — Ты чего расселся? Принимайся за работу, — укрываясь одеялом, ведьма зевнула. — До рассвета тебе время дадено. Коли выполнишь работу честно — бранить не стану, до следующей ночи в тени укрою да отдохнуть дозволю. — А коли не стану? — зло прошипел Змей.       Матрёна высунула из-под одеяла руку, сжала кулак. И в тот же миг шнурок будто уменьшился, сдавил шею, лишая воздуха. — Всё, как скажу, сделаешь, — властно сказала Матрёна. Змей лишь часто закивал в ответ. — Да обмануть меня не пытайся, всё одно ничего у тебя не выйдет…       Зевнула старуха, на широкой постели поудобней устроилась да задремала. Стоит Змей посерёд спаленки, глазами зло по сторонам зыркает. Задушить каргу старую не выйдет — проснётся, сожмёт кулак, да так с головой змей и расстанется, шнурком кожаным срезанной. Заколоть бы гадину, пока спит… Тихо вышел Змей из спальни, перерыл весь ведьмин скарб да нашёл только серп острый. Подкрался он к спящей ведьме, к шее её примеряясь, да не тут-то было.       Выскочил из угла на него зверь силы невиданной, повалил на спину, вцепился в плечи когтями острыми, разинул пасть клыкастую. Зашипел Змей, пытаясь вырваться, да куда там — ведьмин помощник пол-спаленки собою занимает, хвостом длинным недовольно машет по стенам терема колотя, да так, что дом качается. А шерсть у зверя чёрная — сама тьма той черноте позавидует. Глядит на Змея тварь страшная, а глаза у неё — огромные, умные, лазурным сиянием ночь освещают. И рычит супостат, пасть клыкастую разинув. — Что ещё? — недовольно заворочалась Матрёна. Мигом страшный зверь котом обернулся, на постель к хозяйке забрался, морду намывать принялся. Да глядит на Змея искоса… — Так я… это!.. — быстро с пола подымаясь да серп за спину пряча, залепетал Змей. — Спросить хотел… — Ну так спрашивай! — нахмурилась ведьма. — Кабы полы мыть — воду раздобыть надобно. Не в ладонях же мне её таскать! — нашёлся лиходей. — Вёдра в сенях под лавкою стоят, — отмахнулась от него старуха, на бок переворачиваясь. — Да не шуми. А не то… Сам знаешь.       Оскалился Змей в ярости да на кота замершего глянул. Сидит, супостат, за каждым движение следит да совсем по-людски усмехается. Да так жутко Змею от той усмешки сделалось, что он сбежал прямиком в сени. Потёр раны на плечах от когтей длинных да вздохнул с облегчением — затягиваются, родимые. Обождав ещё малость, покуда и следов от страшных увечий не осталось, взял Змей в руки ведро, осмотрел со всех сторон, да пуще прежнего разъярился. — Что я — холоп какой?! — прошипел он в темноту. Отворил дверь да помчался, сломя голову, куда глаза глядят.       Долго он бежал. Далеко позади остался терем старухи, затерялась деревня, златыми полями окружённая, даже долгий лес позади остался. Пронёсся Змей через широкий мост, что над очередной речушкой перекинулся. Уже и небо алеть принялось, рассветом грозя. Решил лиходей в лесу день переждать, в тени скрывшись. Да только сделал ещё шаг, как в яму провалился. Замелькало всё перед глазами, закружилось. А как в себя пришёл — у ног ведьмы сидит посреди горницы. — Ну что, соколик? Нагулялся? — спросила Матрёна, лениво руки свои разглядывая. А петля на шее Змея медленно затягивается, понемногу воздуха лишая. — Хороша ли ноченька была? Далече ли добежать успел? — Пусти!.. — зашипел Змей, путы руками сорвать пытаясь. Да те лишь сильнее затягивались да, словно сталью раскалённой, жечь принялись. — Чёй-то? — притворно удивилась ведьма. — Работу ты не сделал, токмо половицы в опочивальне попортил. Зато как девок изводить — ты мастер! Время нонче для тебя славное, верно? В каждом селе вдовы горюют, а тебе и в радость… — Пощади! Всё, что повелишь, сделаю! — взмолился лиходей, от первых лучей солнца подальше отползая. — Не будет тебе сегодня пощады. Может, этой ночью разумнее будешь — сразу волю мою исполнять примешься.       Махнула она рукой — и Змей посерёд горницы так и замер, будто гвоздями его к месту прибило. Солнечные лучи всё ближе к нему подбирались, страшной карою грозя. И хочет кричать лиходей, а рот не слушается, чарами ведьмовскими скованный. А Матрёна повязала платок, длинную косу под него спрятав, взяла лукошко да вышла вон. Только кот сидит на лавке, не моргая, на супостата глядит своими синими глазищами.       Быстро солнце до Змея добралось, живьём бесовское отродье жечь стало. И не может Змей с места сдвинуться, кричать от боли хочется — да и крикнуть не может. Солнце летнее лишь к вечеру в оконце заглядывать перестало, да к тому времени Змей черней угля был. А Матрёна суетится по дому да будто не замечает его вовсе. Отлежался Змей в тени, заново плотью оброс, все ожоги с себя свёл, вновь златовласым Тихоном пред ведьмою представ.       Догорел последний закатный лучик, лиловое небо чернотою наполняться принялось, загорелись звёзды златым сиянием. Подозвала к себе Змея Матрёна, на перине укладываясь, да молчит, будто ждёт чего-то. — Чего желаешь? — послушно вымолвил Змей. Ведьма кивнула, да всё одно недовольна осталась. Едва пальчик свой согнула — поклонился Змей до самого пола. — Полы в тереме помой да воды натаскай. На лавке сарафан тебе оставила — подол в нём изорванный. Коли подошьёшь правильно — в погребе день пережидать дозволю. — Будет исполнено, хозяюшка, — да не дожидаясь ведьмовского недовольства, на сей раз Змей сам поклонился, рукой половиц коснувшись, да вышел вон.       Понял Змей, что не сбежать ему от ведьмы, посему принялся исполнять её наказы. Перемыл все полы в тереме, ножиком грязь из щелей выбрал, воском до блеска половицы натёр. Наносил воды полную бочку, у печи приставленную. Да куда бы не шёл, везде взгляд недоверчивый на себе чуял. Обернётся — сидит чёрный кот, в глазах лазурных смешинки играют. Змею до того кота дела не было, желал он поскорее с работой управиться, кабы снова в наказание на солнце не жариться…       До самого рассвета сидел Змей у окошка, в свете звёзд сарафан Матрёны латая. За сим занятием его ведьма и застала. — Не гневайся, хозяюшка, — взмолился он, с опаской на розовеющее небо глядючи. — Дай мне ещё немного времени — всё чин по чину сделаю! — Уж расстарался, соколик, — улыбнулась ведьма, глядя на ленту подола, бисером исшитую. Змей спешно приладил последние блестящие бусинки, затянул нитку узлом, да с поклоном ведьме сарафан передал. — Всем ли угодил, хозяюшка? — затараторил он, от первых лучей в тень отступая. Огляделась ведьма вокруг, оценила старания. По велению её отворилась дверца в полу неприметная. — Отдыхай, соколик. Дозволяю, — только молвила, как Змей тут же в погреб нырнул, крышку за собою заперев. Рассмеялась Матрёна да вслед крикнула: — Можешь за старания свои угощаться, чем пожелаешь, коли не токмо кровью девичьей питаешься!

***

      Много дней с той поры минуло. Собрались с полей золотые колосья, кружили мизгири по небу на серебряных плетениях паутины, ушла жара летняя, сменившись первой прохладой. Исправно служил ведьме Змей, всякую работу выполняя, да спросить боялся, когда та его отпустит. Да и отпустит ли? Бежать он ужо не пытался — страшился наказаний, что ведьма придумать может, да когтей острых твари страшной, что котом ейным прикидывается. Много он думал, в погребе дни коротая. Да становились ночи длиннее, поручала ведьма всё больше работы. Не по нраву сие было змею, оттого он решился с ведьмою заговорить.       Солнце ещё над лесом висело, да через окна почти не заглядывало. Выбрался Змей из погреба, подальше от лучей в тени держась. Прислушался к голосу незнакомому. Еле слышно проскользнул в светлицу да в углу тёмном замер. Знал он, что не увидит его никто, окромя ведьмы. Обернулась Матрёна, строго на него глянула, да обратно к своему занятию вернулась. Обожгла иглу в пламени, тряпкою кровь с раны рваной убрала да штопать принялась. — Прости, милок, прослушала я… — виновато шепнула ведьма, мужика латая. Рядом Фрол с ноги на ногу переминался, шапку в руках мял. — Так что случилось? — Так я ж говорю — крыша у меня в хлеву прохудилась, — вновь принялся рассказывать старик. — Полез я, значится, на хлев — крышу латать. А тут Осип кричит — слезай, убьёшси. Ну да я в ответ — дожди скоро, сено погниёт, скотина зимой с голоду передохнет. А он мне — чего сам полез, мог бы мужиков позвать. А я ему — какие мужики? Во всём селе токмо я, ты да Фома! Остальные — либо дети малые, либо старики, ведьмы древнее!.. Ну… Кхм… — замялся Фрол под строгим взглядом Матрёны. — Далее что было? — края раны стягивая, потребовала старуха. — Ну… Долго мы ещё с ним препирались, да он меня уболтал. Полез замест меня на хлев, значится, ладить крышу принялся. Да вдруг как затрещит! Как захрустит! Да как бабахнет!!! Я глядь — а хлева-то и нету! Груда досок с сеном вперемех, козы по двору разбежались, капусту жруть бессовестно! И Осипа не видать… Ну, покуда я коз изловил, покуда на лугу их к кольям попривязывал… Пришёл я, значится, к избе, слышу — стонет кто-то. Полез на гору хлама, что хлевом была, а там — кровища! Вытащил я помощничка да сразу к тебе направился… Еле доволок…       Осип в беспамятстве на лавке заворочался да застонал. Матрёна узелок последний затянула, рану чистой тряпицей перевязала. Руки от крови отмывать отправилась. А как вернулась — Осипа в чувства привела. Наказала рану каждое утро и вечер чистой водою промывать, а коли жар начнётся али ещё что — сразу к ней спешить. Покивали они с Фролом, поклонились да по домам направились. Хромал Осип, качался, да без помощи ушёл. — А тебе чего в погребе не сидится? — лавку оттирая, спросила Матрёна. — Солнце ещё в небе. — Прости, хозяюшка, что оченьки твои ясные мозолю, — тут же поклонился Змей. — Да токмо выслушай меня. — Ну давай, рассказывай… — Долго я уже служу тебе, всякую службу стараюсь на совесть исполнить. Недовольна ли ты хоть раз осталась? — Всем довольна, соколик. — А коли так, позволь узнать, сколько ещё быть мне у тебя в услужении? — По воле соскучился? — усмехнулась ведьма. — Я ведь не просто так! Любое сокровище для тебя добуду! Златом терем твой по самую крышу заполню!.. — А оно навозом обернётся? — рассмеялась Матрёна, да более рта Змею раскрыть не дала. — Не надобно мне никаких богатств — и без них не бедствую. А коли сегодня тебе без делу не сидится — отправляйся к Фролу да построй ему новый хлев. Коли справишься за одну ночь, подумаю о сроке твоей службы…       Повторять Змею не надо было. Ещё солнце не зашло, а он с молотком да топором в сенях топчется, дожидается, покуда последние лучи догорят. Только скрылось светило за лесом, тут же Змей из терема ведьминого бегом к селу направился. Оббежал все дворы, увидал разруху, что гость ведьме описывал, да за работу принялся. Щепки и доски ветхие сгрёб в одну кучу да подпалил, солому — в другую, подальше, кабы пламя не перекинулось. Переворошил избу Фрола, нашёл инструмента разного да поспешил в лес. Сила у Змея великая — одним взмахом топорика вековые деревья срубал. Обтесал сучки да ветки, взвалил на горб себе стволы тяжёлые да обратно ко двору старика направился.       Бегают сельчане, воду в ведрах тёгая, огромное кострыще потушить пытаются. Да где там — высоко пламя, выше крыш вздымается, языками к звёздам тянется. Сейчас как дунет ветер — всё село погорит! Ужо думали в избы бросаться да добро спасать, а после за ведьмой бежать, а тут… Плывёт по воздуху сруб, да столько, что ни одна телега ношу такую не сдюжит. Перепугался люд, по дворам своим разбежался да с безопасных мест подглядывает — любопытно ведь, чем дело обернётся! А сила невидимая ношу свою во дворе Фрола бросила да и затихла…       Стоит Змей, отдышаться не может. Давно он кровушки девичьей не пил, оттого ослабел знатно. Поглядел на костёр, на весёлые языки пламени, что силу колдовскую Змея слушались. Махнул рукой — закрутилось пламя вихрем, с новой силой за головешки принялось. Вдруг выскочил старичок сухонький, обеими руками ведро с водой обнимая. Подбежал к жаркому огню, размахнулся посильнее… — А ну, пшёл отседова! — рявкнул на него кто-то могучим гласом да ведро с водой отобрал. Перепугался Фома, с дуру креститься принялся дрожащею рукою. А у Змея от святого знамени аж в глазах поплыло, зубы сводить стало. Рассерчал он пуще прежнего, ледяной водой старика окатил с головы до пят, да на голову гостю незваному ведро надел. — Проваливай, козёл старый! Не мешай ведьмин наказ исполнять! — да для пущей надёжности пнул старика под зад в сторону калитки.       Нёсся Фома по селу с ведром на голове, едва ноги не переломал. Остановился бы, снял бы ведро, да боязно. Токмо к следующему вечеру его в поле нашли, в стогах старик от бесовщины прятался. А сельские тем временем глядят за работой силы незримой да шёпотом переговариваются. Вот же ладный мастер у ведьмы на службе, даром, что невидимый — за полночи новёхонький хлев поставил, да такой пригожий, что рядом с избой Фрола царским теремом кажется…       Сам Фрол старания Змея не оценил. Спал он в пьяном угаре с Осипом в обнимку. А когда его сила неведомая посерёд ночи разбудила да гвозди потребовала — дал он зарок более к браге не прикасаться. Гвозди всё же отдал: из стен да половиц надёргал столько, что поутру боялся, кабы изба на голову ему не рухнула…       Ведьму после той ночи ещё более почитать стали. А Змей тогда так умаялся, что три дня и три ночи беспробудно в погребе спал. Матрёна от слов своих не отказывалась, да про срок неволи Змеевой ничего не сказала, ибо справно он сделал свою работу, токмо в придачу люд перепугал да Фому обидел, заикой оставив…

***

      Прохлада. Блаженная сырость и тьма. Запах копчёного окорока вперемешку с квашенной капустой. Тоска. Зелёная, тяжкая. Крепче обняв бочонок, Змей закусил горестные мысли солёным огурцом, коснулся затылком холодной стены погреба. Шмыгнув носом, вновь откусил огурец. — Сколько ещё терпеть такую жизнь? — чавкая, с нескрываемой скорбью спросил он у ящика с репой. Репа смиренно молчала. Проглотив несвойственную для него, но уже привычную еду, лиходей продолжил: — Работаю исправно, на совесть… На совесть? Ну, хорошо работаю, не придраться. Конечно, она довольна, конечно, отпускать не хочет! Я так веки вечные коротать в погребе стану, покамест старуха не помрёт… А всё к тому идёт, что я быстрей неё помру.       Утерев скупую слезу, змей хлебнул рассола, отставил бочонок. Вновь испытующе взглянув на репу, словно та знала что-то, да от него скрывала, тихо заговорил: — Златом её не сманить, силой да властью сама не обижена. Чего бы такого сделать, дабы она добрее стала?       Ответ сам вспыхнул в голове. Змей подскочил, заметался по погребу. Вновь нависнув над репой, скрестил на груди руки, изогнул бровь. — Не зря ведь она мне улыбалась лукаво, не зря ведь плечо оголяла, — зловеще рассмеявшись, лиходей потёр руки. — Ну, карга старая! Ведьма, ни ведьма, а всё ж баба… Спешно отряхнувшись и поправив рубаху, пригладил кучерявые волосы, расправил плечи. — Тишеньку не обидишь… Ну, насмерть не забьёшь — это точно.       Матрёна хлопотала у печи, нашёптывая на румяные пирожки. Уголёк лениво потягивался на лавке, время от времени, хватая лапой расшитый передник. Хозяйка выставила пироги на стол, над каждым очертила сомкнутыми пальцами тайный знак. Одёрнув передник, почесала кота за ухом, потянулась за корзинкой да ахнула. Протягивая корзинку, перед ней стоял Змей, широко улыбаясь. — Ты чего вылез? — поставив корзину на лавку, пробурчала ведьма. Стараясь держаться тени, златовласый лиходей заговорил: — Скучно мне одному, хозяюшка. Вот, голос твой услышать пожелал. — М-м-м, — протянула Матрёна, застелив чистой тканью корзинку. — Кому пирожков настряпала? — поинтересовался он, голову набок накренив. Да глядит на старуху ласково, очами раздевая. — Сиротам, — осекла женщина, укладывая пирожки в корзинку. — Добрая у тебя душа, Матрёнушка, чистая. Да в ней печаль. — Неужто? — изогнув бровь, ведьма посмотрела на Змея. — Не зря же ты во сне Тихона свого зовёшь… Рассказала бы — кто таков, давно ль овдовела? — Дабы овдоветь, надобно сперва замуж выйти, а я туда никогда не хаживала, — накрыв тканью пироги, Матрёна оставила корзинку в сторону. — Отчего же? — изумился Змей, льстиво улыбнулся. — Ты-то с годами красоты не растеряла, а в молодости, небось, первой красавицей была. Неужто к тебе не сватался никто? Неужто Тихон не любил тебя? — Любил, — вздохнула ведьма, убрав за ухо непослушный серебристый локон, — сватался… да оно не про меня. — Отчего? — подойдя чуть ближе, шепнул «Тихон». — На распутье тогда я стояла — али людям помогать, али счастье обрести женское. Робко коснувшись плеча, Тихон прислонился щекой к её волосам, шепнул: — Отказала ему. И своё счастье порушила, и его. — А что делать? — вздохнула ведьма, глядя на клонящееся к горизонту солнце. — Тут уж подумаешь, что ценней — свою жизнь устроить али сотни чужих? — Матрёнушка, — шепнул Змей, скользя ладонями по её рукам, — душенька. Прижав к себе, он дотронулся губами ведьминого плеча, шеи.       Ухватив со стола выпачканную в муке скалку, Матрёна с разворота ударила Змея, да ещё пару раз посильнее — для надёжности. Закрывая голову руками, пытаясь сквозь мучное облако разобрать очертания светлицы, искуситель пятился, пока не упёрся в стену. — Ты чего удумал, аспид?! — прогремела ведьма, ткнув скалкой ему в нос. — Отпусти же меня, окаянная, волю твою исправно выполняю! — запричитал змей. — Чего тебе ещё надобно?! Постукивая скалкой по ладони, Матрёна ухмыльнулась: — Дождёшься родин, опосля отпущу… тятенька. Недоумевающе посмотрев на неё, лиходей пролепетал: — Каких родин? — Глашкиных, — строго выдала ведьма и направилась к корзинке. Положив скалку, прихватила гостинцы да вышла из светлицы, бросив на последок: — Поглядывай за ним, Уголёк. Нешто дурны он сегодня — ещё терем спалит… Пушистый зверь покачал головой, насмешливо прищурившись, да вытянулся на лавке. Змей проводил взглядом уходящую старуху, зло плюнул, пнул кадушку, да солнечными лучами ногу опалил. Зашипел лиходей, на одной ноге по светлице прыгая. Услыхал тихий смешок, на кота чёрного зло зыркнул да до самой ночи в погребе спрятался, ведьмины запасы подъедая.

***

      Завывал ветер за окном, крутил вихрям пушистый снег, заметая дороги да тропинки. Тихо было в тереме, только тяжкое дыхание разродившейся Глаши да треск поленьев в печи. На полу ворохом лежали кровавые тряпицы. Матрёна обернула бесовское дитя в чистенькие рушники да вздохнула горестно. Народился у Глаши сын, да не людского племени. Кожа чёрная, язвами да шерстью редкой покрытая. Заместо ступней — копытца козлиные. Безголосо хнычет чадо, глаза без век от света пряча.       Подозвала Матрёна к себе Змея, в руки ему младенца вложила. Глядит на чадо своё Змей, понимает, что не проживёт оно и до весны, а ничего не чувствует — ни жалости, ни скорби, ни сострадания. Поднял он взгляд на ведьму да спросил буднично: — В лесу закопать али так бросить? Долго молчала ведьма, в очи Змея глядючи, будто понять что-то пыталась, будто увидеть что-то желала. Да после вздохнула тяжело и вовсе отвернулась. — Вот тебе последний наказ, — тихо сказала Матрёна. — Забери сие чадо с собой да забудь дорогу в село наше.       Обожгло шею Змея. Зашипел он, ладонью по ожогу провёл, да удивлённо замер. Не было более на нём удавки колдовской, был он отныне свободен. Очнувшись, без лишних слов бросился прочь из терема. Сбросил он личину человеческую, обернулся на снегу змеем огненным, крылья разминая. Задрал морду к небу, обвил тугими кольцами чадо да взмыл ввысь, в темноте ночи растаявши.       До самой весны Глашу выхаживали… Позабыла она и про Змея, и про сына, и про мужа любимого, даже своё отражение долго признать не могла. Так и осталась она у ведьмы безропотной помощницей, да доля сия не была ей в тягость. Сельские Глашку стороной обходили, да не обижали — грешно ведь над блаженными смеяться. А она, как дела по хозяйству доделает, как у Матрёны дозволения спросит, всякий раз во дворе с шишками да камушками играть принималась, да всякий раз новую забаву придумывала. Так и жило село долгие годы. Дожила Глаша до глубокой старости да померла смертью лёгкою — во сне. Матрёна ещё не одно столетие на пригорке том жила, раз в век терем свой заново отстраивала. И много ещё всякого было в тех краях, да неизменно одно — облетает Огненный Змей стороной те места, помня последний ведьмин наказ…

***

Примечания к главе

Огненный змей (также змей-любака, маньяк, налёт огнянный, прелестник) — злой дух, мифологическое существо в преданиях славян. Часто является инкубом — ипостасью ходячего покойника или чёрта, принимающего облик умершего или находящегося в отлучке мужа или любовника, и вступающего в любовные отношения с женщинами. В воздухе он выглядит как огненный змей (восточно-, западнослав.). Похож на светящееся огненное коромысло, пламенный веник, клубок синего цвета (рус.). Появляется он из облаков, летит по воздуху, и, рассыпавшись искрами над крышей, проникает в дом через печную трубу. Когда он спускается на землю его крылья отпадают (укр., пол.). Огненный змей посещает в ночное и вечернее время вдову или девицу, чрезмерно предавшуюся тоске, после недавней потери мужа или сердечного друга (умершего или отсутствующего). Он является к ним, принимая вид любимого человека, о котором тосковала хозяйка. По поверьям, от таких визитов женщина начинает чахнуть и умирает. По этой причине за одинокими женщинами присматривали соседи, и когда замечали, что молодая вдова говорит сама с собой, считали, что к ней прилетает огненный змей. Тогда соседи начинали спасать женщину, поскольку если этого не сделать, то она вскоре умрёт. Огненный змей, хоть и принимает человеческий облик, имеет физические недостатки, характерные для демонов: отсутствие спинного хребта (рус.). Как и вся нечисть, он не способен правильно произносить сакральные христианские имена: вместо «Иисус Христос» он говорит «Сус Христос», вместо «Богородица» — «Чудородица» (рус). Подарки его недолговечны: гостинцы, которые он приносит женщине, с восходом солнца превращаются в лошадиный навоз или камни (рус, з.-укр), а деньги и драгоценности — в черепки. Огненный змей считается злым духом. Существо получает доступ к девушке, потерявшей невинность (рус.). По восточноукраинским поверьям, огненный змей разбрасывает по дорогам красивые вещи (или обращается в них сам): бусы, перстни, платочки, крест с загнутыми концами. Если их поднять без благословения, то к той нечистый и прилетает. В сибирских деревнях, например, верили, что падающие с неба звёзды — это и есть огненные змеи. Следует уточнить, что не любая невеста или вдова рискует попасть в сети. Если девушка стыдлива и совестлива, бережет честь свою, то змей пролетит мимо. Считалось, что есть способ по которому можно определить, возвратился ли это муж или в дом прилетел змей. Нужно было нащупать у него на спине позвоночник: если позвоночник есть, то это муж, если нет, то огненный змей. От связи с демоном женщина может забеременеть. Во многих местах до сих пор рождение внебрачных детей объясняют визитом огненного змея. Беременность в этом случае протекает ненормально долго — до трех лет и часто кончается ничем: в животе женщины оказывается песок, она рожает головешку и т. п. (рус.), что соответствует представлениям о бесплодности нечистой силы. Если рождается ребёнок, то он чёрного цвета, с копытами вместо ступней, с глазами без век (рус.), а тело его холодное и подобно студню (з.-укр.). Живёт такое дитя недолго, и вскоре умирает. Мифы об огненном змее встречаются в сербских эпических песнях, в русских былинах, сказках и заговорах, а также в житийной Повести о Петре и Февронии Муромских, которая основана на фольклорном материале. К огненному змею относится сюжет о его преступной связи с женщиной, от которой рождается сын, впоследствии побеждающий своего демонического отца. В заговорах упоминается как помощник, имеющий возможности внушить страсть женщине. Образ огненного змея запечатлён русским поэтом Афанасием Афанасьевичем Фетом в балладе «Змей», написанной им в 1847 году: Чуть вечернею росою осыпается трава, Чешет косу, моет шею чернобровая вдова. И не сводит у окошка с неба темного очей, И летит, свиваясь в кольца, в ярких искрах длинный змей. И шумит всё ближе, ближе, и над вдовьиным двором, Над соломенною крышей рассыпается огнём. И окно тотчас затворит чернобровая вдова; Только слышатся в светлице поцелуи да слова.