Сказы о змеях

      Степан проснулся от ноющей боли в ноге. Недовольно взглянул на сетчатые занавески, на мутное оконное стекло. На дворе была тёплая августовская ночь — время, когда начинаются звёздные дожди. Красивое время. Кряхтя и невольно подвывая от боли, Степан уселся на кровати, принялся поглаживать больную ногу.       Скрип железной кровати и невнятное гулкое бормотание заполнили тёмную комнату. Жил Степан небогато. Из всего скарба — койка, старый матрац, костыли да бушлат на время холодов. Табурет он спалил в печи ещё этим февралём, как и старенький шкаф, что ещё времена царя помнил. Зеркало отдал соседям — у них три дочери подрастают, им нужнее. Одёжку, что от покойной матери осталась, сиротам да вдовам раздал. А десяток книжек — лично в школу отнёс. Всё равно он ими только печь топить теперь может, а так — хоть какая польза.       Соседи относились к Степану по-разному. Мужики — уважали, девки — жалели, дети — любили, а вот баба Зоя терпеть его не могла. Всякий раз к нему цеплялась, в каждое слово столько яду да ненависти вкладывала, казалось — вот-вот в бедного мужика вцепится да голыми руками разорвёт от злобы. Как мужа с войны не дождалась, так сразу и остервенела Зойка. Степану до её злословий дела не было. Каждый её визг тихим писком в ухе дрожал да эхом рассыпался. После контузии оглох он, только по губам и читал, но Зоя всегда издали на него орала, а он в такую даль ни шиша не видит, только пятна мутные.       А ведь раньше Степан был первым парнем на всей деревне. Красив, опрятен, вежлив, по дому матери всегда помогал, любое дело в его руках ладилось. А какие он картины писал, какие игрушки из дерева соседским детям вырезал! В Москве в институт поступил, уже вещички собирал да Софью любимую с собой в столицу зазывал… Да не случилось. Началась война. Степан на фронт подался.       Деревня его, Волова Гора, ещё по осени взята немцами была. Евреев всех живьём сожгли. Согнали семьи в сарай и подпалили. От Софьи только чёрный пепел и остался. Мать его тогда захворала, оттого, когда с деревенскими от немцев спасались, до тылов не добралась.       Степан же на мине подорвался. Правую кисть оторвало, осколками всего порезало. Долго он в госпитале отлёживался, думали, не выживет. А как очнулся — себя не сразу вспомнил, пальцами еле шевелил, не слышал ничего, на один глаз ослеп. Ещё и язык с трудом ворочал — не всякий разобрать мог, что Степан сказать пытался. Чтобы лицом изувеченным людей не пугать — бриться перестал. Да и как бриться-то, если рука все время дрожит да не слушается? Как только смог он сам на кровать садиться — вручили ему медаль, костыли да отправили восвояси.       Весь мир победу праздновал, только Степан не рад был. Вернулся он в родную деревню, подлатал дом как сумел. Всё, что под завалами нашёл — соседям раздал. Долго он держался, да только с каждым днём старые раны ныли всё сильнее. Каждую ночь ногу крутит, каждый день голова болит. Оттого и запил Степан, чтобы спалось крепче, а в тайне надеялся всякий раз наутро не проснуться…       Долго баюкал свою ногу Степан. Уже и солнце потихоньку выползать принялось, петухи соседские глотку драть стали. Дрожащей рукой он дотянулся до костыля, поводил им перед собой по полу, пустые бутылки в сторону откидывая. Собрался с силами и на ноги поднялся, от боли морщась. Опираясь на костыль, подволакивая правую ногу, он дошёл до двери. Отворил её да стал к высокому порогу примеряться. Придерживая культей дверь, чтобы не закрылась раньше времени, переставил костыль, затем сделал шаг. Правая нога зацепилась за порог. Приподняв её калеченой рукой, он переставил ногу через порог и медленно пошёл к колодцу.       Отодвинув тяжёлую крышку, кружкой зачерпнул студёную воду. Пригладив мокрую бороду, оглядел заросший высокой травой огород. Подошёл к покосившемуся забору, над которым соседская яблоня ветви раскинула. Степан встал на одну ногу, поднял костыль и ударил по толстой ветке. Тут же посыпались крупные жёлтые яблоки. Тяжело присев на землю, Степан принялся их собирать. — Людочка! Лю-да!!! — крикнула Зоя со своего огорода. Дом её был ровно напротив Степана, через дорогу. — Чего? — откликнулась девушка, выглянув из хлева. — Стёпка-пьянь у вас яблоки ворует!!! — возмущенно заверещала она. — Не ворует, а угощается, — спокойно ответила Люда. — Дура ты, Людка! Ежели этот забулдыга каждый день у вас угощаться будет, так вы всей семьей зимой с голоду и передохнете!       Девушка лишь махнула на визгливую соседку рукой. Каждый день Зоя Петровна упрекала Степана, распускала про него дурные слухи, только никто ей не верил. Да и переубедить сварливую бабу было невозможно. В каждом поступке Степана она видела лишь злой умысел, отчего его костерила на чём свет стоит. — Ты ручками своими не махай, дурында! Вот оберёт он вас до нитки, в один день прекрасный спалит вашу хату, вот тогда и поглядим, кто был прав… Он ведь контуженный! Что у него в голове делается — никто не знает! — Я знаю, — откликнулся сосед Зои, облокотившись на низенький забор. — Он сейчас яблочком перекусит и пойдет на Плавно рыбу ловить. — А тебя никто не спрашивал! Я с тобой и вовсе говорить не собираюсь. Ещё холеру какую подцеплю… — Так я вроде не болею, — пожал плечами Федя, незаметно обирая смородиновый куст Зои Петровны. — Ты Степку каждую зиму к себе в дом пускаешь! Откуда я знаю, может он тебя покусал да какой гадостью заразил! — Поганый у вас язык, баба Зоя, — вздохнула Люда, возвращаясь в дом с полным ведром молока. — Чем вам Степан Иванович не угодил? Человек он тихий, мирный, добрый. А то, что калека — так он себя не жалея родину защищал. — Много ты понимаешь, — фыркнула Зоя и скрылась в доме.       Степан обтёр последнее яблоко о рубашку и спрятал в карман. Он не слышал, о чём говорят соседи. Он вообще мало что слышал. Да и какая ему разница. Собеседник из него слабый, всё равно его никто в деревне не понимает… Задумчиво покрутив в руках листик, Степан принялся подниматься с земли. Неожиданно его подхватили чьи-то руки, с лёгкостью поставив на ноги. Вручив Степану костыль, Федя широко улыбнулся. Степан тут же вынул яблоко из кармана и протянул парнишке. — Спасибо, Степан Иваныч, да только я ранетку не люблю, — улыбнулся Федька. Степан тут же убрал яблоко в карман. — Я спросить хотел. Может, вам траву вокруг дома покосить? А то ещё немного и выше крыши вымахает…       Степан задумчиво огляделся вокруг. Трава была густой, путаной, в ней часто застревал костыль и больная нога. Да только чем отплатить парнишке за помощь? Отчего-то Степану казалось, что матрац или бушлат Федя не возьмёт, а больше у него ничего не было. Только если… — Да не нужно мне ничего, — вздохнул парень, видя как Степан дрожащей рукой к шее потянулся. — Ак иа и еутся… — промычал Степан, качая головой. — А давайте так. Если сегодня ряпушку изловите и засолите, то меня угостите. Она у вас очень вкусная выходит, — улыбнулся парень. Степан задумчиво кивнул, на что Федя с облегчением выдохнул. — Тогда ступайте на озеро, а я за косой пошёл. К вечеру, думаю, управлюсь. Если что — мать с братом кликну.       Степан в благодарность затряс головой, улыбнулся и опираясь на костыль побрёл к озеру. Федя проводил его грустным взглядом. Войну он совсем не помнил, ибо в то время был ещё мелким несмышлёнышем. Зато хорошо помнил, как мать с бабкой отстраивали дом, как отца выхаживали долгие десять лет, да так и не выходили. Помнил он и то, как с голоду семья мучалась, как долгими зимами спали в обнимку у печи, укрывшись всем, что отыскать в шкафах сумели.       По детству Федька очень боялся Степана. Горбатый, хромой, правый глаз белой мутью затянут, ещё и борода эта страшная во все стороны топорщит. Как глянет Степан прищурившись из-под косматых бровей — оторопь берёт, до костей пробирает. И жилище у страшного мужика ему под стать — покосившееся, из почерневших брёвен, мрачное, пустое. Про двор и говорить нечего!       В одну из зим, когда бушевали страшные морозы, от которых в хлевах половина скотины перемёрзла, под вой метели, глубокой ночью заявился в дом Федьки страшный Степан. Мальчишка тогда перепугался не на шутку — так и застыл бледным изваянием перед нежданным гостем. А Степан сома здорового на пол положил, промычал что-то да и ушёл.       В ту зиму Степан всю деревню рыбой кормил. Каждый вечер в новый дом заходил, без слов здорового сома отдавал и уходил, ничего не требуя. Все только диву давались — на озёрах лёд крепкий чуть ли не до самого дна, а Степан каждый день с богатым уловом. Мужики и сами пытались проруби рубить, да где там такими морозами. Чего только не навыдумывал народ про калеку. — А откуда рыба-то? — спрашивали все, кому не лень. А Степан в ответ губами чмокает и улыбается. Поди пойми, что это значит.       Вот тогда Федька и узнал, что страшный Степан ничуть не страшный. Одинокий, болезный, уставший, никому не нужный. С того дня мальчишка каждый день к Степану забегал. То дров из леса принесёт, то траву покосит, полы подметёт, щели в стенах заделает. А лютыми зимами к себе мужика приглашал, кабы не околел человек в своей лачуге. Вечерами прислушается, а из соседней комнатки мычание да бормотание невнятное, да такое странное, будто Степан сам себе песни поёт или стихи рассказывает. И хоть мальчишка ни единого слова разобрать не мог, на сердце отчего-то становилось тяжело и больно. Грустные стихи и мелодии напевал калека…       Степан шёл по широкой улице мимо ухоженных домов и цветущих огородов. Гладил соседских собак, что при виде него начинали радостно вилять хвостами. Когда он почти вышел из деревни, его остановил мужик, вручил авоську с парой бутылок, а после поспешил к себе во двор. Степан благодарно улыбнулся и направился дальше. — Вы почто, Никит Андреич, нашего убогого спаиваете? — недовольно спросила супруга, развешивая мокрое бельё. — Неужто с Зоей Петровной на пару извести несчастного решили? И когда только сговориться успели?.. — Ты думай, что мелешь! — возмутился муж, кряхтя усаживаясь на лавку у крыльца. — Так я что вижу, об том и спрашиваю. Степан и так еле ходит, а ты ему два литра самогона всучил! — Так для сна же! — ещё больше возмутился супруг. — Спит он тяжко, вот я и… — Для вечного сна? Навернётся, бедный, шею свернёт и уснёт навеки. Так, стало быть? — Ты бы не шумела по чём зря, а лучше бы таз с водой принесла… — Снова воет? — обеспокоенно спросила женщина, выглядывая из-за серых простыней. — Погода меняться будет, — скривился супруг, разминая предплечье. — И если мне от боли выть охота, представь, каково ему… Посему и два литра…       Степан добрёл до озера, прошёлся по мостку. Осторожно присел на край, штанину закатал да ноги в прохладную воду опустил. Озёрная вода быстро боль прогоняет, оттого Степан каждый день сюда и ходил. Да и поговорить ему было охота хоть с кем. Отложив костыль, он достал из авоськи бутыль с мутным самогоном. Со скрипом вынул пробку и с улыбкой уставился на ровную озёрную гладь. Только миг прошёл, а из воды тут же вылезла здоровая драконья голова. — Эх ты, алкаш… — усмехнулся Степан, разглядывая острую морду Цмока. Красные глаза не мигая смотрели на бутылку в руках мужика. От нетерпения, дракон облизнул нос раздвоенным языком. — Да не бойся, тут ещё одна есть. Поделюсь, куда ж я денусь.       Завидев вторую бутылку в авоське, Цмок довольно разинул пасть, показав огромные острые зубы. Степан достал вторую бутылку и только собирался достать пробку, как дракон резко двинулся вперёд, выхватил бутыль и целиком его проглотил. — Крокодила ты безмозглая! Кто ж самогон с тарой вместе жрёт, как пилюлю?! — возмутился Степан, переживая за единственного друга. Дракон лишь фыркнул ему в ответ, окатив мелкими брызгами. — Что значит «не видел»? — тут же ответил мужик. — Чтоб ты знал, я крокодилу в Московском зоопарке видал! И морда у тебя крокодилья. Как знающий человек тебе говорю! Цмок безразлично повёл хвостом, поднимая волны зелёной озёрной воды. — Какой-то ты не болтливый сегодня. Случилось что? Дракон вздохнул, погружаясь в воду по самый нос, и недовольно взглянул на ясное голубое небо. — Да, мне тоже всё тело крутит, — согласился Степан, разглядывая бескрайнюю синеву. — Гроза будет. Опосля неё жара на убыль пойдёт… Цмок несогласно забулькал, поднимая на шее острые гребни. — Много ты в погоде понимаешь? Вот и не говори глупостей! Чудище рыкнуло и завозилось, баламутя илистое дно. — И что, что ты тыщу лет на свете прожил? — усмехнулся Степан, прикладываясь к бутылке. — Я вон и полвека на свете не отходил, и то тебя умнее буду! Справедливо возмутившись, Цмок ударил хвостом по мостку и зло прищурил глаза. — Не веришь? — рассмеялся мужик, держась рукой за качающийся мосток. — А вот скажи мне тогда, ёрш-переросток, почему жирафа в марте пьёт больше воды чем в феврале? Цмок недовольно фыркнул, окатив брызгами собеседника. — Ну и что, что ты жирафу ни разу в глаза не видал?! Ну ладно, просвещу тебя, неразумного. Жирафа — это такая пятнистая корова из Африки с длиннющей, как у тебя, шеей. Токмо, если наши Бурёнки на лугу траву щиплют, то жирафа листья с деревьев жруть! Чудище недовольно заворчало, издавая тихий рык, и отвернулось от Степана. — Да не брешу — вот те крест! Лично видал такую животину. Да, рядом с крокодилой, в соседней клетке. Да не в том ведь суть! Давай тады, кабы легче было, заменим жирафу на корову. Коров-то ты видал? Ну и славно… Так отчего корова-жирафа в марте больше воды пьёт, чем в феврале?       Цмок задумался, извиваясь кольцами, поднимая изумрудные волны озёрной воды, распугивая рыб и баламутя илистое дно. Долго чудище над загадкой голову ломало — Степан уже и вздремнуть успел, под жарким солнцем сморившись. Снилось ему лето жаркое, не чета нынешнему. Золотые поля бескрайним морем стелются, под жарким ветром волнами до самого горизонта расходятся, а среди золотых колосьев — васильки, синие-синие! Собирала их Софья, в косу вплетала, ленту ими украшала. Да шутя от Степана убегала. А он и не рад забаве, только хмурится: Софья босиком по острой траве да камням носится, того и гляди — поранится…       Прислушался змей к сонным бормотаниям и вмиг воду успокоил. Даже ветер не смел рябь пускать по озёрной глади, облетая воду стороной, тихонько играясь в камышах и рогозе, так, чтобы не вспугнуть стрекоз да не потревожить сон старика. А Цмок беззвучно опустился на дно, поближе к ледяным родникам, к сомовьим норам; взглянул на слабое солнце, что сквозь толщу воды до него дотянуться старается, да воззвал к своей силе.       Будто нити, оплели его прозрачные воды родниковые. Змей то к одной прильнёт, то к другой, то к третьей. И каждая ему обо всём поведает — откуда прибежала, что в свете видывала, как с тучей по небу ходила, как дождём о крыши стучалась, как в бочках томилась, как землю питала, как родниками к нему, хозяину, спешила. Знала водица, что любопытен Цмок до людской жизни. Только не о людях сегодня спрашивал змей, а о зверях заморских. В один миг увидал он всё, что вода видывала — и крокодилу, и жирафу. И Степана с любимой Софьей — молодых да счастливых… Разогнав по норам глупых рыб, Цмок подплыл к мостку и принялся воду озёрную лечебной силой наделять, а сам недовольно на калеченые ноги Степана глядел.       Стоит сойти снегам, как они со Степаном каждый день видятся. Долгие годы Цмок его в лечебной воде купает — то так, то эдак брызнет, где с ног до головы обольёт. В колодец возле избы Степана воды этой с горкой наслал. Только не проходят хворобы, ежели человек сам себе здоровья не желает. Сколько бы не улыбался Степан, сколько бы не шутил, да знал Цмок — не желает он под солнцем ходить, оттого и раны старые воют, оттого и мучается, бестолочь.       Помнил змей Степана ещё мальчишкой-несмышлёнышем, как и каждого прочего, кто на озеро приходил. Видел змей, как он рос, помнил, как Степан раков ловил, как снасти мастерил, как лодку первую берёг, с мальчишками наперегонки до соседнего берега плавал, а после, на этом самом мостке, Софье цветы дарил и о больших городах рассказывал. И так полюбилась Цмоку эта красивая пара, что он за ними из камышей подглядывал, кувшинки Степану тайно помогал доставать. И всякий раз со дна причудливые камни на берег выбрасывал. Другой пройдёт и не заметит, а Софья подберёт да ещё и сказку какую придумает, да такую складную, что Цмок и сам в неё верить начинал.       Нравились Софье сказки. В пору, когда люд в бога не верил, она завсегда лесу кланялась, у печки блюдце с молоком ставила, да всяким приметам следовала. Сельские её сторонились, баяли, что в детство заигралась девка. А Софье всё равно было. У хлева кусочек хлеба оставит, в баньку трав душистых с водой принесёт, а когда на дороге аиста встречала — кланялась ему до земли, в благодарность за добрую примету. Да то ли не все приметы разглядеть могла, то ли забылась в радости…       Затаился в те годы Цмок, в илистое дно зарылся с головою, только бы не видеть дым, не слышать грохот. Никогда он не вмешивался в войны людские, и в этот раз не стал. Ежели за каждым хозяином встанет домовой, за каждым егерем — леший… Овинники, банники, лешаки, кикиморы, водянницы, — то что же это за война будет? Нечисть с нечистью станет биться за своего полюбившегося человека? И что делать, коли некий Ганс али Здислав добрее и честнее того же Степана и Софьи покажется? Отступить и дать полюбившихся людей на убой? Посему Цмок и залёг на дно. Только одного немца съел, и то потому, что тот в озеро помочился…       Пришла весть о победе, а с нею и Степан с фронта. Змей узнал его не сразу. Когда со дна вытаскивал, сомов отгоняя, увидал медальон латунный, а в нём — карточка с изображением Софьи. Часто тем летом Степан на озеро топиться ходил. Да к осени Цмоку это всё надоело — он и показался. Не забоялся его Степан, последний сухарь отдал в угощение. И поговорить ему, окаянному, не с кем. Что не скажет — народ разобрать не может. Вот и Цмок ему водорослей на уши навешал, что тоже одинок да никто его не понимает, да Степан близко к сердцу принял — на тот свет уходить более не спешит, кабы змей в одиночестве не остался.       Налетел холодный ветер, заволок ясное небо свинцовыми тучами. Встрепенулся Степан, сонно в небо глянул да покрепче за костыль взялся. Цмок помог ему встать, придерживая старика хвостом. — Надумал ответ на загадку-то? — усмехнулся Степан. Цмок недовольно фыркнул. — Тады времени тебе до завтра. Коли не отгадаешь — признаешь меня умнейшим!       Змей недовольно забарахтался, поднимая брызги. Степан расхохотался и направился в село. Стоило ему отвернуться, как Цмок перестал дурачиться. Тяжёлые капли забили по озеру. Степан медленно брёл домой, а за ним так же медленно ползла тяжёлая туча, в трёх шагах от калеки поливая сплошным ливнем. И лишь когда он вошёл в дом и закрыл за собой дверь, над домами засверкали молнии, поднялся страшный ветер, и до самого утра по крышам и дорогам забарабанил дождь…

***

      Темнота расползлась по округе, только тучи да дождь. В керосинке дрожало пламя, бросая тусклый свет на скудное убранство Степанова дома. Сам хозяин крутился на кровати, пытаясь успокоить ноющие кости. С чердака послышался шорох, надоедливое ковыряние, вторящее не менее надоедливому дождю. Степан отхлебнул из бутыля самогон, отвернулся к стене, надеясь забыться. Шуршание усилилось, переросло в тяжёлую поступь. Во мраке грязной горницы появилась чернющая тень. Стук капель об пол становился всё отчётливей, запах тины ударил в нос. Костлявая рука потянулась к Степану, острые когти впились в плечо. — Ну, чего тебе, окаянная! — резко повернувшись, рявкнул хозяин. Гостья плюхнулась на край кровати, запрыгала, как игривый щенок. С прилипших к ввалившимся щекам сизых прядей полетели брызги, заставив Степана поёжиться. — Без тебя мокро да холодно, — пробурчал калека, наблюдая за кикиморой. Нежить пригладила грязную рубаху, явно с чужого плеча, протянула Степану мячик. — Ах, ты ж зараза! — приподнявшись на локте возмутился хозяин. — Сызнова утащила игрушку! Как не совестно тебе, бестолковщине, детей обкрадывать? Кикимора искренне удивилась. Обиженно уставилась на Степана, убирая мяч за спину. — Что значит мне нужнее? Скучно ей, видите ли! Толку от тебя никакого, токмо напасти… Привыкла она за пятьсот лет, тоже мне… Сейчас время такое, что в каждом дворе каждый кусок хлеба на вес золота, что любая тряпка за счастье, а тут мяч. Фыркнув, нежить соскочила на пол. Состроив Степану рожу, бросила мяч о стену. Поймав его, вновь бросила…ещё и ещё. Тонкие синюшные губы растянулись в улыбке, оголив острые зубы; захлопав от радости в ладоши, Кикимора вновь посмотрела на старика. — И тебе, черноглазой, потеха, — смягчился он. — Ты-то поиграй да обратно верни… Я б тебе сшил такой мяч, да как? Волчок, и тот год тебе мастерил. Кикимора подползла к кровати, сжала Степанову ладонь, приложила к холодной щеке. — Да не злюсь я на тебя, — улыбнулся он. — Но всё ж игрушку верни.       Тихий скрип двери остался незамеченным собеседниками — Степан его услышать не мог, а кикиморе до новых гостей дела не было. В сенях появился мокрый Федька. Скинув с курчавой головы капюшон, парень вошёл в горницу.  — Дядька Степан! — крикнул он. — У вас крыша не течёт? А то идите к нам. Степан улыбнулся. — А… н-н-е-е-е… о-е-ё… х-х-х… о… о… ш… о-о-о. — Ну смотрите, — пожал плечами гость. Федя хотел было уходить, как из-под кровати старика выкатился мяч и сам по себе стал прыгать да по полу кататься. Парень оторопел, зажмурился. — А н-у-у… х-а-а-и-ит… у-у-а-ть, — замычал Степан. Проведя по лицу рукой, Федя открыл глаза — мяча нигде нет. Почудилось? — Ы-ы-ы… б-б-е-е-и-и, — сказал дед, указывая на ведро с рыбой. — Да, я траву вам покосил, — кивнул Федя, пытаясь унять колотящееся от страха сердце. — В кучу собрал, а как просохнет — унесу. Сено-то вам не надобно, а у нас корова. — А-и-и-о-о-о, — согласно закивал Степан. Вновь указал на ведро: — Б-е-е-и-и. Федя неуверенно подошёл к ведру, настороженно осмотрелся — горница как горница, рыба как рыба. Сжав деревянную накладку ручки, поднял гостинцы и направился к сеням. — До свидания! — крикнул он на последок и торопливо скрылся за дверью. Степан кивнул, перевёл взгляд на тёмный угол. — Чего стращаешь парня? Кикимора отделилась от мрака, мигом нырнула под кровать, достала мяч и продолжила игру. — Не собиралась она, — передразнил её старик. — Люд тебя видеть не может, да мяч оттого невидимым не становится. Кикимора не обращала внимания на упрёки хозяина, продолжая своё занятие. Пусть и в грязной, но сухой горнице, с добрым, хоть и убогим, собеседником ей было уютно и весело. Всё лучше, чем на болоте с лягушками, всё интересней. А тут ещё и мяч!..

***

      Солнечные зайчики прыгали по широким лужам, мокрым крышам. Парило как в бане, духота. Сон не спешил выпускать Степана, а такое случалось нечасто. Посему калека мирно похрапывал в постели, время от времени, поправляя покрывало. Тепло, через открытое окно дом наполнял запах скошенной травы, мха и свежеиспечённого пирога… Пирога? Степан приоткрыл глаза, повернулся к окну. Пирог оказался совершенно настоящим, из теста и яблок, бережно завёрнутый в чистое полотенце. Усевшись на кровати, хозяин заозирался. — Эй, черноглазая! Твои проказы?       Грохот и топот донеслись с чердака, кикимора кубарем вкатилась в горницу, кутаясь в красный платок. — Сколько говорить тебе надобно — воровать нельзя! Нежить скривилась, скрестив костлявые руки на груди. — То, что позаботилась обо мне — спасибо, конечно, да всё ж оно воровством так и остаётся… Сознавайся, у кого с окна пирог сняла?       Кикимора накинула платок на голову, состроила рожу, сгорбилась. Вытянув палец, стала размахивать по сторонам. — Зойка, может, и вредная баба, да всё ж обкрадывать её негоже. Поднявшись с кровати, Степан сжал костыль, кое-как вышел из дома. Приблизившись к окну, потребовал: — Пирог мне подай.       Кикимора щёлкнула пальцами и пирог поплыл калеке в руку. Хромая, старик поплёлся к соседке. Как объяснить ей пропажу он не знал. Не то чтобы не был уверен, что Зоя поверит в проказы кикиморы, а больше склонялся к тому, что ничего из его мычания вздорная баба не разберёт. Но делать нечего. Кикимора лишь вздохнула, провожая своего калеку. Сняла с себя платок, изорвала его в один миг, лоскуты перевязала по-хитрому да мелким ужиком в лес поспешила: от ягод, щавеля и заячьей капусты старик ещё ни разу не отказывался.       Степан осторожно отворил покосившуюся калитку, всеми силами прижимая культей к себе костыль. Боясь уронить или помять пышный пирог, он отчаянно всматривался себе под ноги. От натуги и отблеска солнца в лужах резало глаз. Углядев у забора Зою, Степан обрадовался — не придётся идти до дверей её дома по крутому склону да ступенькам. Улыбнувшись, калека замычал, привлекая к себе внимание соседки. Зоя бросила в таз мокрую простынь, резко толкнув свою калитку, вышла к Степану. Без слов схватила его за изодранную рубаху, встряхнула что было сил. От неожиданности, Степан выронил пирог. — Последнюю совесть потерял, ирод?! — взревела она, чуть-ли не поднимая над землёй тощего Степана. — Коли скрал — жри, сволочь ты эдакая! Закройся в халупе своей, в угол забейся да жри! На кой ты пред окна мои воротился?! Поглумиться захотелось?! Вой пуза голодного давно не слыхал?!       Ошалевший Степан стоял не дыша, пока Зоя, в ярости брызгая слюной, трясла его за грудки. Силясь понять, отчего она так взъелась, калека попытался оправдаться. Мычание старика ещё больше взбесило бабу. Не помня себя от злости она отвесила соседу затрещину, да такую, что у Степана в глазах потемнело. Калека упал брюхом в лужу, расквасив нос и прикусив язык. Зою трясло, кровь била в виски, накопившиеся обиды желали излиться как можно скорее. — Теперича ты у меня за всё получишь… — прошипела она, подбирая тяжёлый костыль. — И за каждого гуся, тобою скраденого. И за каждую ягодку с моих кустов. И за платки мои, мужем дареные! У меня ведь, окромя их, ничего в память о Мишке не осталось! А ты их — в грязь да на лоскуты!..       Размахнувшись, Зоя ударила Степана по спине — словно груз с груди сошёл, дышаться стало малость легче. Посему она ударила соседа ещё раз, и ещё. Истошный крик несчастного лишь усиливал ярость, Зоя била наотмашь, не разбирая куда, не боясь убить, а может, и желая того. Отбросив костыль, вцепившись в волосы Степана, баба зарычала: — Умным ты был, в Москву собирался… А мой Мишка души широкой, руки у него золотые. Жили мы душа в душу… Он-то с тобой в одном взводе был, с тобой поля разминировал… Скажи мне, сволочь, как вышло, что ты выжил, а он нет? Может, ты его на ту мину толкнул, а сам отскочил? Посему и выжил? — А… н-е-е… я-я-я… н-е-е, — выплёвывая кровь, Степан тряс головой, всем существом желая доказать ей обратное.       Скрипнув от злости зубами, Зоя отвесила ему пощёчину. Заметив, что их возню уж увидали соседи, повыскакивали со дворов да спешат на помощь, баба схватила костыль и ещё раз ударила ненавистного старика.       Подоспевшие мужики тут же бросились на защиту Степана, да чудом успели — Федька по плечу костылём получил, Степана собой закрывая. Руки Зое скрутили, в теньке на лавку усадили да водой отпаивать принялись. А та дурнем орёт, воды хлебнула, закашлялась, вновь драться полезла. Девки с причитаниями да криками её обратно усадили, держат. Людка, долго не думая, набрала в колодце воды, в два шага подлетела к Зое и опрокинула ведро на неё. Вмиг умолкнув, жадно хватая воздух, баба непонимающе уставилась на соседку. Медленно положив ладони на щёки, Зоя разрыдалась. — Как же?! Как же так? Мишу… Мишеньку моего смерть забрала, а этого — убогого да одинокого — не тронула… Что его здесь ждало? Девку-то его немцы сожгли, мать померла… А я… я мужа ждала!.. Пущай бы он вот таким же калекой воротился, да живым… Я бы его выходила, на ноги поставила. Глядишь, и детей народили бы…       Бабы вокруг собрались, во всём с ней соглашаются, кивают, успокаивают, а сами мужиков подгоняют, кабы Степана поскорее кому во двор увели.       Оставили Степана на окраине деревни, у Никиты Андреевича — тот всю войну солдатню по лазаретам штопал. Умыв да приодев в свои старые вещи калеку, Никита быстро оглядел его синяки да ссадины, щедро обмазал Степана йодом, вручил добрую миску каши. — Чего это нашего болезного на покражу потянуло? — намывая посуду, спросила супруга. — Неужто так оголодал? — Говорит, что не крал, — пожал плечами Никита, доставая бутыль с мутным первачом. — А ты его разве понимаешь? — И не таких после бомбёжек понимать приходилось, — хмыкнул муж, складывая в авоську сухари да яблоки. — Не всё разобрать могу, да смысл понятен. — Ежели не он скрал, то кто же? Платки Зойкины ветром к нему часто на забор уносит, ну не пирог же!.. — Баит, что нечисть у него живет, всякое от соседей таскает. — Брешет… — Может, и брешет. Да только глянь — Цмок нас благословил, так живем уже столько лет душа в душу. И войну пережили, и детей выкормили… — То от нас самих зависело, своими силами всё, что имеем, сотворили, — улыбнулась супруга. — А то, что ты три литра настойки в озеро вылил — дурость юношеская! — То я Цмока задабривал! Кабы не его благословение!.. — Как скажите, Никит Андреич, — легко согласилась жена, не давая народится глупому спору. Никита нежно поцеловал её в щеку, взял авоську да вышел вон — провожать до калитки Степана.

***

      Притаившись в камышах, Цмок внимательно наблюдал за берегом. Там, широко расставив копытца, его воду лакала пятнистая коза. Бесшумно подобравшись к животине поближе, змей резко вынырнул из воды, вцепился в козу острыми зубами, задрал голову к небу. Раскусив добычу пополам, и, проглотив, вновь спрятался в воде. Он частенько лакомился гусями и утками, иногда — лесным зверем. Голодать змею не приходилось — рыбы в озере было много да всякой, но иногда душе хотелось чего-то другого. Вот глянет, иной раз, на овцу — аж слюни текут, живот урчит, на языке приятный вкус. А как после трапезы из пасти мех, шерсть али перья выковыривать примется — так вновь зарекался окромя рыбы ничего не есть.       На сытый желудок и мир краше. Хорошо в родном озере. Только скучно. Притаился Цмок в камышах, выглядывая не идёт ли к нему гость. Но Степан нынче задерживался. То ли захворал, то ли случилось чего? Попривык змей к калеке, каждый день, как по часам, к мостку всплывает. Раньше-то наестся до отвалу, в ил зароется и спит год-другой, а может — и того больше.       Заскрипели старые доски мостка под тяжёлым шагом Степана и Цмок тут же вынырнул поблизости. С удивлением оглядел распухший нос и губу, чёрные синяки на лице да шее, под рубашку пятном уползающие. Калека присел у края, сунув ноги в прохладную воду, и принялся разбирать авоську. — Чего глядишь? — проворчал Степан, трясущейся рукой доставая гостинцы. — Упал я… На слякоти костыль поехал, вот и…       Больше Степан в этот день не сказал ни слова. Задумчиво буравил взглядом зелёную озёрную воду, а в глазах — тоска. Когда солнце совсем скрылось за лесом, калека ушёл домой. Цмок, проводив взглядом друга, спустился на самое дно, обвивая себя ледяными родниками-нитями. Показала ему вода всё, чему сама свидетельницей была. Гневно сверкнули алые глаза в омуте, поднялось озеро, высокие столбы мостка скрывая, дрогнула земля на миг, закрывая путь воде к Зоиному колодцу…

***

      Степан лежал в кровати, но сон не шёл. Голову занимали мрачные мысли, на душе было тошно. Так ранила его злоба соседки, что не знал калека, как дальше жить, как в глаза Зое смотреть. Ведь права баба — никому он не нужен, всякому в тягость, даже самому себе. А Миша и правда был хорошим мужиком. Может, кабы заместо Степана вернулся он…       Кровать прогнулась, отвлекая старика от тяжёлых мыслей. В ногах устроилась кикимора, в лунном свете разглядывая свежие синяки да ссадины на теле Степана. Налюбовавшись, нежить спрыгнула с постели, перелезла через приоткрытое окно и исчезла в ночи. Отчего-то Степану сделалось очень больно — хата показалась непомерно большой для него одного. Пытаясь смириться с уходом надоедливой, но такой родной нежити, он прикрыл глаза, пытаясь уснуть.       Вновь прогнулась кровать. Степан, не веря, посмотрел на кикимору, что старательно развязывала тугие узелки своей котомки, что давеча смастерила из Зоиного платка. Достав свежие лесные травы, черноглазая гостья принялась их растирать, пока они не пустили сок. Бережно, стараясь не причинить Степану боль, она натирала его ушибы лечебными травами. Отчего-то у калеки защипало в глазах. Прикрывая глаза драным рукавом, он глубоко вдохнул. Нос щекотал запах леса. — Спасибо тебе, милая… — выдохнул он, сильно вздрагивая. А после и вовсе разрыдался.

***

      Вся деревня поднялась от страшного бабьего крика. Бледная от ярости Зоя стояла напротив своего дома, под самую крышу измазанного ровным слоем навоза. Бельё, что вчера она развесила; горшки, что сушились на зубьях забора; лавка, корыто, вёдра — всё было щедро перепачкано, благоухая на жаре. Несчастью бабы все посочувствовали, но на растерзание Степана не отдали. Все, кроме Зои Петровны, были уверенны, что несчастный калека за одну ночь просто не в силах проделать столь тяжкую… месть.       Недолго повздыхав над чужим несчастьем, деревенские разошлись по делам, оставив хозяйку один на один со своей напастью. Немного побранившись и выпустив пар, Зоя вынесла из дома чистое ведро и решительно направилась к колодцу. Бороду негодяю можно и позже оторвать, а пока надо навести порядок. Каково же было её удивление, когда колодец оказался пуст. Беспомощно всматриваясь в тёмный зёв колодца и оглядываясь по сторонам, она готова была разрыдаться от обиды на судьбу.       Никто из соседей не отказал ей, когда она попросила набрать воды. Но рвались верёвки и цепи, тонули и трескались вёдра — деревенские недобро смотрели на Зою, когда три ведра подряд прохудились в её руках. Помогать чужой беде больше никто не горел желанием. Завидев бабу издали, народ запирал калитки, прятался в домах, грозил спустить собак. Только Люда набрала воды для Зои, пожалев сварливую соседку. Но и тут не свезло: посреди песчаной дороги внезапно вырос корень, за который Зоя Петровна зацепилась и рухнула, вывернув на себя ведро студёной колодезной воды.       Федя стойко пережил все нападки сварливой соседки, охраняя двор Степана, не пуская дурную бабу к бедному калеке. Зоя недолго колотила в грудь парня, наговорила гадостей, обвинила в своих бедах всю Волову Гору, подхватила последнее уцелевшее в хозяйстве ведро и гордо пошла на Плавно. По дороге на неё валились шишки с высоких сосен, сыпались иголки, падали рядом сухие старые ветки. Пробираясь по узкой тропинке к озеру, она обожглась о жгучую крапиву, напоролась на острый камень и порвала юбку. Озлобленно скрипя зубами, Зоя прошла по мостку и, остановившись у самого края, оглянулась на тропку. — Не на ту напал, ирод, — прошипела Зоя, закатывая рукава. — Только дай хату отмыть — со свету сживу…       Цмок бесшумно поднялся из воды, с каждым мигом возвышаясь над несносной бабой, прожигая её гневным взглядом. Почему-то все мысли этой женщины были ему видны, и то, что он видел — ему не нравилось. Он не хотел расставаться со Степаном, не желал видеть его побитым и замученным. На долю калеки и так много выпало несчастий. Оттого змей раскрыл огромную пасть, обнажая острые зубы…       Зою Петровну больше никогда не видели. Деревенские долго прочёсывали лес, много раз ходили на Плавно, но никаких следов сварливой соседки не нашли. Степан просил Цмока помочь с поисками, но змей лишь отмахивался длинным хвостом — нет ему никакого дела до того, куда сбежала эта гадина. А в одной из сомовьих нор гнила порванная юбка и треснутое ведро…       Скарб сварливой соседки разделили быстро, ибо делить было нечего. Ложки, плошки, платья и горшки быстро разобрали бабы, десяток курей раздали по дворам. Не было у Зои ни детей, ни собаки, ни кошечки, оттого быстро её забыли. Дом вскоре заняли Федька и Людочка — по зиме они сыграли свадьбу.       А по весне умер Степан. Нашли его в постели, с медальоном латунным в руке. Спешно схоронили, недолго погрустили да дальше жить стали. Только из дома его плачь детский разносился на всю округу больше месяца. Уж ходили мужики проверять — может, прибилась сиротка какая. Как в дом не зайдут, плач слышат, а кто плачет — не видят. Только Федька через окно раз видел, будто девочка чумазая на кровати Степана сидит, мячик обнимая, да ревёт в голос. После того случая и стихло всё, только дом Степана стороной обходили долго, покуда тот не обветшал. Опасаясь, что в ветхой лачуге разведутся крысы или ещё какие паразиты, или кто подпалит её ненароком да так полдеревни выгорит, решили селяне разобрать Степанов дом. Как полагается, принялись с крыши. Каково же было удивление Федьки, когда на чердаке мужики нашли сундук, а в нём потерянные когда-то игрушки. Куклы и деревянные кони, медведи из лоскутов, цветные платки и бусы из цветного стекла. Степан едва мог с крыльца спуститься, забраться на чердак ему было не под силу, да и лестницы старик не имел. — Неужто правду Степан баял, — проронил Никита Андреевич, закрывая сундук, — неужто и впрямь у него нечисть жила?       Но и о том вскоре позабыли. На месте Степановой избы раскинулся цветущий луг, куда сельчане сгоняли пастись скот. Жизнь продолжалась, кипя заботами и надеждами.       А Цмок… Залёг на дно змей, свернулся кольцами да и проспал много лет. Только изредка поднимался к солнцу, благословляя влюблённых, что по старым поверьям приносили ему дары…

***

      Цмок — разновидность змеев (драконов) в беларуской, польской и литовской мифологии. Название происходит от слова «смоктать», так как по поверьям данный змей мог управлять водной стихией и «смоктать» воду из колодцев (уводить её, скрывать).       Цмоков было много. И в каждой легенде они отличались: где-то это были тихие хранители озёр, где-то — кровожадные монстры, пожирающие людей в непомерных количествах. Внешний вид так же разнится, но не сильно. Общие черты: серая чешуя, длинная шея, тело слегка сплюснутое, имеет плавники. Часто этот змей представлен без зубов, давая ещё одно оправдание своему названию.       В данной сказке мы сделали упор на беларускую легенду Витебской области Лепельского района. И название озера, и название деревни не вымышлены. Возле озера даже стоит статуя Цмоку, хотя она и очень отличается от того образа, что мы представили в рассказе. Так же, я взяла немного другое озеро возле деревни Волова Гора — Плавно. Для большей реалистичности что ли…=) «C детства слышала небылицы, будто в деревню Волова Гора с Лепельского озера в день свадьбы кого бы то ни было из сельчан обязательно приплывает по рекам Эссе и Береще, озеру Береща и Березинскому каналу змееподобное чудовище по имени Цмок. Делает он это ради того, чтобы получить угощение со свадебного застолья. Ровно в полночь жених и невеста уходили со свадьбы на дамбу Березинского канала и в самый глубокий омут, где якобы уже ожидал разносолы и выпивку Цмок, выливали самогон и бросали закуску. Одновременно просили у чудища благословения на будущую совместную жизнь. Делали это полулегально, поскольку церковнослужители не одобряли почитания мифического существа. Однако никто не отваживался нарушать обычай. Говорят, что молодые даже слышали, как после угощения пьяный Цмок бушевал в омуте и на местном диалекте благословлял будущую семью.» Свадебные благословления Цмока Рекомендую почитать статьи для лучшего ознакомления.