Behind the Moon

      Из больничного крыла её выписали уже через три дня. Плечо ещё болело, но благодаря хлопотам мадам Помфри боль ощущалась значительно меньше, чем после пробуждения. В дверях лазарета её уже ждали Рон и Гарри.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — уточнил её рыжий друг, поправив сумку на плече. — Мы захватили твои учебники на случай, если ты решишь сегодня пойти на занятия.       Его забота заставила Гермиону улыбнуться. Конечно, она не собиралась сегодня пропускать уроки, даже несмотря на рекомендации медсестры ещё пару дней отлежаться в комнате. Её организм был почти что в норме, за исключением не уменьшающейся ни на полдюйма раны. Когда мадам Помфри меняла бинты, Гермионе удалось рассмотреть её — действительно, на молочной коже застыли отчётливые отпечатки волчьих зубов. Она знала, что уродливые шрамы, оставленные оборотнями, невозможно вылечить. Эта отметина останется на её теле навсегда. Наверное, теперь ей придётся подбирать вещи, закрывающие плечи, или найти способ замазать укус с помощью магии или косметики. Ох, как бы она злилась, как бы ненавидела всей душой того, кто оставил этот шрам! Если бы это не был профессор Люпин.       Сама же она зацепилась за это нерешительное «если». Гермиона отказывалась верить в то, что стала жертвой бывшего преподавателя ЗОТИ, и за время своего вынужденного отпуска нашла несколько аргументов в его защиту. Впрочем, даже если бы ей в голову не пришло ничего стоящего, она всё равно не торопилась бы обвинять Люпина: до ближайшего полнолуния нельзя было сказать наверняка, стала ли она оборотнем. И всё же оставались вещи, которые трудно было объяснить: если он не нападал на неё, то зачем скрылся? Его исчезновение косвенно, но подтверждало его вину. Пока Люпин скрывался, он оставался главным подозреваемым.       Как назло, по пути на травологию им встретился Малфой. Высокомерный болван, на деле оказывающийся простым трусом, в этом учебном году изменил своим привычкам: он почти не задирал Гарри и не нарывался на конфликт. В былые времена эти перемены её бы порадовали, но теперь его поведение только подтверждало, что он затеял что-то недоброе.       — Слышал, ты полюбила дышать свежим воздухом по утрам в Запретном лесу, Грейнджер, — презрительно бросил он, почти столкнувшись с ней лицом к лицу. — Твои дружки уже не в состоянии тебя развеселить и ты ищешь новых приключений?       — Лучше заткнись, Малфой, пока ещё можешь, — прошипел Гарри и выступил вперёд.       — Оставь свои жалкие угрозы для идиотов, Поттер, — прыснул тот. — Или для таких же ущербных как твоя подружка-грязнокровка. Кстати, одного такого сегодня утром как раз посадили под замок в башне.       Его глаза сверкнули ненавистью.       — Догадываешься, о ком я? — Малфой брезгливо усмехнулся. — Дам тебе подсказку: ещё один любитель прогулок под луной.       — Они нашли Люпина! — изумилась Гермиона и с вызовом обратилась к своему обидчику. — Что ты знаешь об этом?       — Увы, не больше того, что сказал, — выплюнул он. — Видел, как его под стражей волокли в кабинет директора. Дослушивать Малфоя Гермиона не стала, как и отвечать на его провокацию. Со всех ног она понеслась к Дамблдору, позабыв даже про своё больное плечо. Неужели они поймали его? Или он сам наконец пришёл в Хогвартс? Помнит ли он что-то о той ночи? В волчьем обличии без применения аконитового зелья человек теряет разум и не контролирует себя. Насколько Гермионе было известно, Люпин не принимал противоядие после увольнения из Хогвартса: Снейп больше ему не помогал, а варить самостоятельно было ему не по средствам. Значит, о моменте трансформации он скорее всего ничего не помнил.       Около горгульи, охранявшей кабинет Дамблдора, Гермиона встретилась с профессором МакГонагалл.       — Мисс Грейнджер, вы вовремя, — сказала она. — Я как раз собиралась послать за вами.       — Профессор, они не должны… они не имеют… — задыхаясь после бега, затараторила Гермиона. — Пока вина не доказана, помещать профессора Люпина в башню незаконно!       — Никто и не собирался его туда помещать, — брови декана в удивлении взметнулись вверх. — Мистер Люпин сам сегодня появился у ворот Хогвартса и тут же пришёл сюда, чтобы переговорить с профессором Дамблдором.       «Значит, Малфой всё-таки соврал», — с облегчением подумала Гермиона. Конечно, он решил немного пощекотать ей нервы, но в конце концов это было только на руку. Беспокойство за Люпина несколько ослабло. С ним хотя бы не обращаются, как с преступником. Для Гермионы это было важно. Несправедливость по отношению к любым существам, угнетаемых магическим сообществом, вызывало у неё особое волнение. Не говоря уже о случаях, когда дело касалось хороших людей.       Уже около двери она немного замешкала.       — … да, я в сотый раз это повторяю и не устану повторять, — послышался голос Люпина, — если бы я только мог…       Он прервался на полуслове, когда Гермиона зашла в кабинет и Дамблдор кивнул ей в знак приветствия. Люпин тут же обернулся к ней. Вид у него был ужасным: под глазами залегли тёмные круги, кожа была бледнее молока, а сам он едва стоял на ногах. И при всём при этом, увидев девушку, он тут же вскочил с места.       — Гермиона… — взволнованно выдохнул он. — Ты как?       Вслед за своим вопросом Люпин собрался было к ней подойти, но вдруг осёкся. Как забитый зверь, он боялся сделать лишнее движение. Должно быть, так ужасно постоянно чувствовать себя опасным и виноватым!       — Всё в порядке, профессор, — успокоила его Гермиона и сама не заметила, как назвала его «профессором» по привычке. — Я не верю в то, что это сделали вы. Вам нечего предъявить…       — Боюсь, что это не так, мисс Грейнджер, — Дамблдор разрушил её оптимистический настрой одной фразой. — Хагрид видел Ремуса рядом с вами в человеческом обличье. Это не прямое доказательство, и мы непременно должны в этом разобраться, но факт неоспорим. Что бы ни произошло той ночью, вы находились рядом друг с другом.       От этих слов Гермионе сделалось дурно. Осознание ответственности обрушилось на неё со всей полнотой. Уж если Дамблдор не исключает причастности Люпина к нападению, то никто другой точно не станет его защищать.       Срочно нужно было что-то придумать. Гермиона сама не знала почему, но всё внутри кричало о несправедливости. Словно она точно знала, что Люпин невиновен. Словно в ней была потребность его защитить от ложных обвинений. Этому чувству не было рационального объяснения, поэтому Гермиона не решилась высказаться. Она лишь робко посмотрела на Люпина и не увидела на его лице ничего, кроме досады. Он тоже не мог найти слов в свою защиту.       — Пока мы не выясним всех обстоятельств, ты должен оставаться в Хогвартсе, Ремус, — заговорил Дамблдор. — О случившемся уже знают в Министерстве. Со дня на день прибудут инспекторы и начнут расследование. Я постараюсь тебе помочь, но пока доказательств в твою пользу почти что никаких, — он намеренно сделал паузу, — если только, тебе есть, что ещё сказать…       Перехватив эту интонацию директора, Гермиона посмотрела на Люпина и заметила, как побледнело его лицо. О, кажется, ему было, что скрывать! Не то, чтобы она хорошо знала Люпина… Они провели не слишком уж много времени вместе, лишь иногда пересекались за ужином на Гриммо, 12, когда она гостила там перед пятым курсом. Люпин часто исчезал, как говорил Сириус, по заданию Дамблдора. Пару раз они сталкивались в библиотеке и однажды ночью на кухне: Гермионе не спалось, а у него была традиционная бессонница накануне полнолуния. Тогда ей впервые удалось разглядеть в нём кое-что, что она никак не могла заметить в Хогвартсе, — не преподавателя, а человека. Люпин был хорошим человеком, в этом у неё не было никаких сомнений. Бремя трудной жизни оборотня и ненависть к собственной природе от обратного породила внутри него невероятную доброту. А доброта часто оказывается беззащитна. Может, поэтому ей так отчаянно хотелось верить, что он не виноват?       — Я не мог этого сделать, Альбус! — отчаянно возразил Люпин и, бросив на Гермиону грустный взгляд, шумно выдохнул. — Я не могу причинить ей зла в своём проклятом волчьем обличии!       Он зажмурился и плотно сомкнул губы, будто боялся, что с них может сорваться что-то запретное. Но Дамблдор не спешил облегчить его участь.       — Ты в этом уверен? — спросил он без видимой провокации в голосе, но уже сам вопрос её подразумевал.       — Абсолютно, — Люпин спрятал лицо в ладонях. — Гермиона, она… моя наречённая.       Гермиона застыла на месте. Такого она даже и предположить не могла.       — Мисс Грейнджер, — обратился было к ней Дамблдор с очевидным намерением смягчить удар.       — Не надо, я знаю, — перебила она и от волнения вскочила со стула. — Я знаю, о чем речь. У оборотней, как и у любых других животных, есть пара противоположного пола. Однако для оборотней характерна одна особенность — некоторые исследователи считают это проявлением человеческой сущности в волке — каждая конкретная женская особь принадлежит только одной конкретной мужской. Поведенческий механизм закрепления пар до сих пор не изучен, но, скорее всего, ему предшествовал какой-то магический обряд, чтобы сократить популяцию. Из-за этого оборотни очень редко находят друг друга: особи разбросаны на большие расстояния и подавляющее большинство за всю жизнь может так никогда и не встретить свою пару. Потеряв свою половину, оборотень не может найти новую. Поэтому связь внутри пары очень прочная, порождающая заботу и нечеловеческую преданность. Оборотень не может ранить свою… хм…«наречённую», — её щёки густо покраснели, — Профессор Люпин выразился довольно изящно, но я поняла, что он имеет в виду. Я — противоположная по полу особь его волка. Его самка.       Если бы этот ответ могли зачесть ей на экзамене по ЗОТИ, то она непременно получила бы оценку «Превосходно». Впрочем, Гермиона произнесла всё это не из желания блеснуть эрудицией: с каждым словом она буквально забивала гвозди в её собственные представления о природе волков. Читая о «принадлежности» в книжках, она и подумать не могла, что будет когда-нибудь вовлечена во что-то подобное. Тем более с человеком, всегда вызывавшим у неё уважение, восхищение и даже…       — Вы хорошо осведомлены, — заметил Дамблдор, а затем посмотрел на Люпина с некоторым удовлетворением.       — Откуда ты всё это знаешь? — изумился тот.       Гермиона зарделась от гордости и стыда одновременно.       — Профессор Снейп задавал эссе на третьем курсе, когда замещал вас, — ответила она и быстро прибавила. — Тогда же я догадалась, что вы оборотень.       — Мерлин…       Люпин смотрел на неё со смесью удивления и восхищения, как довольный учитель смотрит на самую блистательную из своих учениц. Гермионе всегда казалось, что он больше всех выделял Гарри — сына своих друзей, и это её немного огорчало. Синдром отличницы вынуждал её стремиться быть лучше других по всем предметам. ЗОТИ было не самой сильной её стороной, но показать свою подкованность новому преподавателю на третьем курсе стало для неё важной самоцелью. По прошествии трёх лет она наконец была достигнута.       Пазл сложился почти ровно, когда обнаружилось, что не достаёт всего одной детали.       — Сэр, я только не понимаю, — Гермиона поджала нижнюю губу и на секунду отвела взгляд. — Как я могу быть самкой оборотня, если сама им не являюсь? И как я, как мы с профессором могли стать парой?       Логическое мышление не приводило её ни к одному внятному объяснению этого феномена. Она совершенно точно помнила, что в книгах не было никаких упоминаниях о подобных случаях, когда самками (или самцами) в паре с оборотнем становился человек. Неужели сама природа дала какой-то сбой?       Дамблдор задумчиво пригладил свою бороду. Он тоже был озадачен. Длинные морщинистые пальцы разделяли серебристые волны волос, но через несколько секунд замерли на месте.       — Как давно ты знаешь, что Гермиона — твоя наречённая, Ремус? — вдруг спросил он.       Люпин задумчиво почесал лоб. Она сразу поняла, что этот жест — всего лишь попытка оттянуть время. Ему было стыдно озвучивать такую неприглядную правду вслух. Гермиона только не могла понять почему.       — С той ночи на третьем курсе, — он наконец нашёл в себе силы посмотреть на неё и весь его вид был ужасно виноватым. — Помнишь, в тот момент, когда ты позвала меня, чтобы отвлечь от Гарри? Оборотни обычно находят свою пару в определенный период, чаще всего в начале лета, чтобы к зиме… Неважно. Ты не могла этого знать, и я не хотел, чтобы ты вообще когда-то узнала об этом.       Наверное, ему хотелось провалиться сквозь землю после этих слов. История звучала и нелепо, и ужасно, но самой неприятной в ней была её необратимость. Откуда четырнадцатилетней Гермионе было знать, в какое время у оборотней начинается брачный сезон?! Она и предположить не могла, что её плохо сымитированный вой оборотень расценит как настоящий!       С опозданием ей в голову пришла мысль о том, насколько этим фактом был шокирован сам Люпин. Трудно представить, что вот так в конце учебного года после неудачной трансформации он вдруг почувствовал нечто особое в отношении одной из своих учениц. И ладно бы эти чувства были человеческими, но волчьи инстинкты… Они и так были ему отвратительны! Разумеется, Люпин не хотел, чтобы Гермиона узнала об этом.       — Что ж, это действительно меняет дело, — резюмировал Дамблдор, прерывая повисшую тишину. — Надо подумать, как корректнее сформулировать этот аргумент для инспекторов. Мисс Грейнджер, вы можете идти.       Звук собственного имени не сразу донёсся до её сознания. Гермиона всё ещё не могла отвести глаз от Люпина — расстроенный и подавленный, он схватился за голову. Должно быть, ему было сейчас просто невыносимо. Обвинения, которые ему могли предъявить, звучали ужасно даже в самой безобидной формулировке. Если Министерство ещё узнает, что у него сформировалась неестественная магическая связь с бывшей ученицей, то он погибнет. За такое и обычного волшебника могли поднять на вилы, а уж оборотня — и подавно.       Не найдя нужных слов, она молча покинула кабинет и всю дорогу до башни Гриффиндора корила себя за это. Разве Люпин был этого достоин? Вместо поддержки она наградила его молчанием. Как глупо! И в то же время Гермиона не имела ни малейшего представления, что можно было сказать после всего случившегося. «Ничего страшного»? «С кем не бывает»? Не было такого речевого клише, чтобы выразить чувство «я взволнована и напугана тем, что мой бывший профессор-оборотень не мог ранить меня, потому что я — его судьба».