Behind the Moon

      Разговор с инспектором Коулти ещё несколько дней не выходил у неё из головы. Вот так теперь работает Министерство? Окончательно увязнув в бездне страха перед Волдемортом, министр магии совершенно позабыл о такой категории, как справедливость? Зачем тогда эти инспекторы столько времени слонялись по замку, если виновного в произошедшем назначили заранее? Всё это вызывало у Гермионы настолько устойчивое отторжение, что она не сразу смогла рассказать о произошедшем Гарри и Рону. Но больше всего в этой истории её возмущала, конечно, наглость самого инспектора Коулти. Он совершенно не постеснялся и дал ей понять, что всё решено!       Было и ещё кое-что, не дававшее ей покоя — то, каким образом в этой истории был замешан Ремус. Просто немыслимо! Гермиона до выходных не могла найти в себе сил пойти к нему. Она не знала, как теперь себя вести: сделать вид, что ничего не произошло или хорошенько встряхнуть его, взять за воротник и заставить бороться. Почему он ей ничего не сказал? Она ведь спрашивала, несколько раз сама заводила тему расследования. Неужели они заставили его молчать? В том, что на Люпина давили психологически, не могло быть никаких сомнений.       Только приближающееся полнолуние вынудило Гермиону взять себя в руки и вернуться к работе. В конце концов, если она ничего не сделает, то этот мерзавец-инспектор окажется прав. Ей необходимо было достать доказательства невиновности Люпина, а кроме её эксперимента никаких других возможностей этого сделать попросту не было.       Ломая пальцы за спиной, она почти что бесшумно приблизилась к Воющей хижине.       — Ремус?       В горле саднило от колючего чувства вины вперемешку со страхом и обидой. Как вообще в ней смешался такой эмоциональный коктейль? Но стоило ей не услышать ответ чуть дольше привычного, Гермиона уже готова была начать проклинать себя за глупое поведение. А если они увезли его? Если забрали на допрос? Если они пытают его? Все самые худшие сценарии мгновенно пронеслись в её голове и только долгожданный голос Люпина их разрушил.       — Где ты была? — без всяких приветствий воскликнул он, в одно мгновение оказавшись перед нею. — Что случилось? Почему ты не дала знать, что что-то не так?       Люпин выглядел в сотню раз бледнее и тревожнее обычного, как будто полнолуние уже случилось накануне и теперь он боялся, что причинил кому-то вред. Его цепкие руки плотно сомкнулись на её плечах, а остекленевшие глаза хаотично изучали её лицо. Гермиона сама перепугалась: она не думала, что всё настолько серьёзно…       — Говори, говори же! Умоляю тебя! — выпалил Люпин и слегка встряхнул её за плечи. — Я с ума сходил, я чувствовал, я знал…       — Ремус… Ремус, я…       Она не успела даже мысленно сформулировать ответ, который, в общем-то был у неё наготове, но Люпин не дал ей лишней доли секунды для этого. Он прижал её к себе, тяжело дыша и не в силах совладать с обезумевшим сердцем. Оно так звонко колотилось в его груди, что Гермиона чувствовала его, кажется, в своём собственном теле.       — Прости, — он мгновенно сбавил скорость и громкость своего голоса. — Прости меня, я тебя напугал.       В его отчаянии она слышала свою неправоту. Какая же она глупая, Мерлин, какая же она глупая и малодушная, что позволила своим сомнениям затмить истину, которая теперь была для неё очевидной. Люпин нуждался в ней. Как человек с ограниченными возможностями в буквальном смысле, он был лишён равноправного контакта с ней: Ремус не мог написать ей или послать патронус, он не мог отыскать её и удостовериться, что у неё всё в порядке. Больше того, Гермиона сама согласилась стать его источником информации, единственной ниточкой, связывавшей с миром вне заключения. Так как же она посмела оборвать её из-за банальной слабости?       — Нет, это я должна извиниться, — отозвалась Гермиона и прижалась к нему плотнее. — Я так виновата, я… я должна была тебе всё рассказать, но испугалась.       Уткнувшись носом в его шею, она наконец ощутила долгожданное успокоение. С ним, с запахом его измятой рубашки, теплом его тела и нежностью рук она обрела то, чего ей так недоставало все эти дни. Связь между ними только укреплялась. Только ли из-за полнолуния? Гермиона не знала.       — Со мной беседовал инспектор из министерства, — призналась она спустя несколько минут, когда первая волна беспокойства схлынула с них обоих. — Коулти. Он задавал много глупых вопросов. И хотел, чтобы я… Ремус, они намерены сделать тебя виновным в произошедшем.       — Это было предсказуемо, — усмехнулся в ответ Люпин. — Это тебя испугало?       — Конечно! — Гермиона вспыхнула. — Они не собираются проводить расследование! Они даже доказательства искать не собираются! Мало того, что это несправедливо по отношению к тебе, это вообще незаконно!       Люпин шумно выдохнул, как будто гора свалилась с его плеч. Кажется, он ожидал более серьёзной причины её тревог. Услышанное не вызвало у него ни капли возмущения.       — А я уже подумал, что они решили тебя шантажировать, — Ремус покачал головой.       — Они хотят, чтобы я согласилась с этими обвинениями!       — Этот Коулти тебе так и сказал?       Гермиона фыркнула с нескрываемым разочарованием. Ей было не за что зацепиться, чтобы обвинить инспектора в предвзятости. Со стороны его действия выглядели совершенно чистыми и, можно сказать, протокольными. Настоящие же намерения… упрекнуть его в несправедливости можно было только словами, но кто будет её слушать, если сценарий постановки уже отрепетирован без её участия?       — Почему ты мне не сказал, что тебя допрашивали? — вдруг вспомнила Гермиона.       Вместо ответа Люпин театрально развёл руками, мол, разве не очевидно? Отмотав в памяти их разговор немного назад, она обнаружила зацепку.       — Ты сказал, что они могли меня шантажировать, — проговорила она скороговоркой, чтобы поспеть за своей мыслью. — То есть, они шантажировали тебя?       Ремус поморщился и отвёл взгляд в сторону. Чем они могли зацепить его? Чего он боялся? Теперь Гермиона ещё отчётливее понимала, как виновата перед ним, что не пришла раньше. Такой человек, как Коулти, способен на самые низкие провокации, и если он применял их к Люпину, то его тревога из-за её прекратившихся визитов была более, чем обоснованной.       — Что они сделали, Ремус?       — Не важно. Гермиона, они хотят, чтобы я признал вину, — нервно дёрнув плечами, он подскочил с дивана. — Они — не идиоты, вернее, не в том смысле, в каком бы хотелось, и знают, как вынудить меня быстрее сознаться. Хорошо, что они пока допускают до дела Дамблдора — единственного, кто хотя бы немного способен их сдержать…       — Дамблдор делает недостаточно! — Гермиона недовольно скрестила руки на груди.       За то время, что у неё было для размышлений, она начала по-настоящему сомневаться в мотивах директора. Очевидно, что в этой истории он вёл какую-то свою игру. Непонятно было не только, на какой стороне он играет, но и какую выгоду собирается из этого извлечь. Для защиты Ремуса он мог бы сильнее напрячься, если бы действительно желал, чтобы его признали невиновным. Что же тогда?       — Дамблдор делает даже больше, чем должен, — возразил Люпин и задумчиво нахмурился. — Он сохраняет это хрупкое равновесие, которое невозможно удержать. Я обязан ему хотя бы тем, что нахожусь здесь, а не в башне или в Азкабане. Он добился того, чтобы ко мне пускали тебя и Снейпа.       Если Гермиона из-за внутреннего возмущения на мгновение и потеряла логику размышлений в словах Ремуса, то, услышав последнее замечание, даже вздрогнула от неожиданности.       — А Снейп что здесь делает?       Их взгляды с Люпином встретились, и в этой точке пересечения шторм породил неловкость. Получается, у него были ещё тайны? Лишь интерес перебивал в Гермионе чувство, что ей опять дали не полноценную информацию, а только её часть, и ей приходится вытаскивать правду по частям, как будто она не заслуживает её.       Когда ответа на вопрос так и не последовало, а Люпин продолжал смотреть на неё виноватыми глазами, догадка сама выплыла на поверхность. И Гермиона чуть не задохнулась от возмущения.       — Не говори мне, что ты принимаешь зелье, — с первыми нотками пассивной агрессии произнесла она.       — Гермиона…       Боже мой, это же катастрофа! Как она не предусмотрела, что его могут заставить принимать волчье противоядие, чтобы сделать безопасным, пока окончательный приговор ещё не вынесен? И опять же — он снова ей не сказал! Но об этом Гермиона ещё не успела подумать.       — Нет, если ты их пьёшь, то всё будет напрасно, — она всё ещё мысленно пыталась удержать шаткую, рассыпающуюся на глазах пирамиду своей надежды. — Эксперимент не удастся и…       Прикосновение горячих рук к её собственным отвлекло её от озвучивания самого жестокого прогноза. Не в силах поверить в то, что сама только что произнесла, Гермиона опустошённо взглянула на Люпина, но тот смотрел на неё совершенно иначе.       Этот немой разговор продлился вне времени. «Разве не так?» — спрашивали её глаза, а его — всё отрицали: «Нет, ты ошиблась, не беспокойся». Раньше ей казалось, что только в женских романах и мелодрамах герои способны беседовать без слов, где каждое движение ресниц имеет своё особое, но доступное значение. А теперь она говорила так с Ремусом и не сомневалась, что правильно его понимает.       — Сама посмотри, — он кивнул в сторону камина, на котором стоял скромный ряд пустых флаконов.       И всё же, ей нужно было удостовериться: в отличие от инспектора Коулти, Гермионе всегда нужны были доказательства. Люпин это знал и поспешил достать ей один из флаконов. Взяв его в руки, Гермиона невольно вспомнила о том зелье, что дал ей Снейп в больничном крыле, — оно было точь-в-точь в таком же.       — Это не волчье противоядие, — резюмировала она, не уловив знакомый запах.       — Снейп не приносит мне аконитовое зелье, — в подтверждении её слов кивнул Люпин и улыбнулся. — Это уловка для инспекторов. Они ничего не должны знать об эксперименте.       — Но Коулти сказал, что из-за моей настойчивости в порывах добраться до истины…       — Коулти ничего не знает о том, что ты задумала, — Ремус осторожно сжал её руку, в которой она держала флакон. — Дамблдор навешал ему на уши лапши о том, что ты боишься стать оборотнем и потому изучаешь возможные риски, — на его губы вернулась привычная усмешка. — Вообще-то это очень благородно, что ни он, ни Снейп не проболтались о нашей связи.       Глаза Гермионы расширились так, будто вот-вот готовы были лопнуть.       — Снейп в курсе?! — чуть ли не вскрикнула она.       Такого она себе даже представить не могла. Снейп — человек, который всеми возможными способами демонстрировал свою неприязнь, граничащую с ненавистью, в отношении Люпина, раскрывший его секрет и ставший самой главной причиной увольнения лучшего профессора ЗОТИ за энное количество лет в Хогвартсе, — этот человек согласился держать в тайне нездоровую и научно не описанную связь между взрослым оборотнем и студенткой? В это не поверил бы даже умалишённый!       — Ты… — Гермиона с трудом подбирала слова. — Дамблдор уверен, что Снейп нас не выдаст? Какие у него гарантии? По доброте душевной он только яд тебе в зелье подсыпать может.       Её замечание рассмешило Люпина, и ей самой от этого сделалось лучше. Сколько она не слышала его смех? Вечность?       — Северус, конечно, не большой любитель переводить бабушек через дорогу, — согласно кивнул Ремус. — Но Дамблдор ему доверяет. Знаешь, я сам до конца не знаю почему, но… может, он заинтересован в чистоте эксперимента?       Когда он озвучил её мысли, Гермиона была вынуждена согласиться. Самой вероятной из невероятных теорий было именно то, что Снейп согласился на это из любопытства. Её друзья обязательно бы уловили в его решении толику злорадства — «что ж, Дамблдор, если Люпин разорвёт девчонку на куски, мы точно будем знать, что он преступник». Впрочем, этому мог бы поверить Гарри и многие, чего уж там, студенты Хогвартса, но не Гермиона.       — Думаешь, он не считает это опасным?       — Ещё как, — Ремус вскинул брови. — Он до сих пор настаивает на том, чтобы в это время с нами был кто-то третий, кто смог бы тебя защитить.       — Нет!       Гермиона выпалила это раньше, чем осмыслила. А ведь, на самом деле, в предложении Снейпа был смысл. Всё, что она могла противопоставить ему, — только свою непоколебимую уверенность в прочности их связи. Было ещё одно: её собственное желание провести всё самостоятельно и… остаться с Люпином наедине. За время их предварительной подготовки она так привыкла к тому, что в Воющей хижине нет посторонних глаз, есть только они вдвоём и никто их не смеет тревожить. Но это положение звучало ещё менее обосновано, так что его не стоило даже озвучивать. Так что, если уж говорить критично об обстоятельствах предстоящего эксперимента, чего наверняка потребует зельевар, то из них двоих он был куда больше прав и объективен.       — Об этом мы ещё поговорим, — Люпин поспешил успокоить её мягкой улыбкой. — А сейчас тебе не пора идти? Я задержал тебя дольше, чем следовало.       Взглянув на часы, Гермиона огорчилась: она пропустила ужин и её отсутствие наверняка заметили. Она пообещала Люпину больше не исчезать и обязательно давать ему знать, если не сможет прийти. Их прощание в этот раз было каким-то поспешным и угловатым. Ей хотелось ещё раз обнять его — просто так, без всякой причины, как будто без этих прикосновений она не сможет заснуть. Но что-то заставило Гермиону опомниться. Что-то, какая-то рациональная струна в порванной скрипке её подсознания обожгла это желание. Нет, дело было уже не в связи оборотня и его наречённой. Всё стало гораздо сложнее, и Гермиона вдохнула это осознание с глотком свежего воздуха, выйдя из-под корней Гремучей ивы: она была абсолютно, необратимо и ужасно глупо влюблена в Ремуса Люпина.