Ангел из шкафа

— И что же получается, — набитым ртом бубнит Чонгук, готовясь подбросить в воздух очередной орешек. — Раз ангелы-хранители приходят в этот мир вместе со своим человеком и не могут отлететь от него более, чем на пять метров, то ты в подробностях знаешь всю мою жизнь? — Угу-м… — отзывается ангел, улёгшийся на кровать — Жуть… Ты видел, как я первый раз целовался с девушкой на спор, когда мне было пятнадцать? — Угу-м. — Как я психовал и выдирал себе волосы, когда не мог запомнить танец… — Ты ещё и говорить сам с собой любишь, проигрывая в голове диалоги вымышленных тобой же персонажей. И скакать по квартире, что-то там себе воображая. — Пиздец… — Чонгук таращится на ангела огромными глазами и силится не подавиться орехами, что до невиданных размеров растянули его щёки. — Стыдоба-то какая. — Но даже то, что ты в детстве сопли вытирал об одежду не так странно, как то, что вытворяет ребёнок, живущий этажом выше. А что? — разводит руками Чимин, замечая удивлённый взгляд. — С твоим-то ростом я и на два этажа выше мог взлететь и посмотреть что да как у других. Так вот этот ребёнок однажды съел свои к… — Стой! — почти верещит Чонгук. — Остановись, слышишь? Я знать не хочу. — Ла-адно, — лыбится ангел, лежащий на животе и покачивающий согнутыми ногами в такт играющей из колонки музыке. — Я только хотел сказать, что ты не странный. Люди слишком сложные создания, чтобы можно было их назвать таковыми. И при всей многогранности людских душ и огромном спектре чувств, которые вы испытываете, было бы странным как раз таки отсутствие странностей, понимаешь? — Не совсем. — То, что вы даёте выход эмоциям и желаниям, оставаясь наедине с собой, — нормально, ведь у вас есть культура, этикет, ограничения. Дома или в транспорте вы позволяете себе помечтать, вообразить невесть что и в этом ненадолго забыться — это тоже правильно. Так вам проще воспринимать мир и ориентироваться в своих смешанных чувствах. Главное не увлекаться и отличать разные ситуации: что можно сделать на людях, а что нет, что является вашей выдумкой и никогда не сбудется, а что действительно вполне имеет место быть. Вы часто путаетесь в этом, но, удивительно, вы довольно быстро учитесь. — Как ты можешь рассуждать о таких вещах, ты же сам говорил, что не чувствуешь мир так, как человек? — Чонгук подкидывает очередной орешек в воздух, чтобы после поймать его ртом. Но наталкивается взглядом на проницательные светлые глаза и орешек падает мимо, а Чонгук, сидя с открытым ртом, чувствует себя дураком. — Я с тобой с рождения, — многозначительно замечает создание. — Ты только появился на свет, а я придерживал твою голову, чтобы пальцы акушерки не соскользнули, ты лежал в колыбели, а я уже стоял у её изголовья. Я отвёл твою руку, когда ты потянул в рот стеклянный осколок от бутылки, будучи трёхлетним мальчишкой. Я поддержал твою пятку, когда ты чуть не рухнул с крыши пятиэтажки в твои двенадцать; подстраховал, когда ты решил притвориться птицей и стоял на краю небоскрёба, раскинув руки… Дурацкий, кстати, был поступок. В каждой драке, когда ты нарывался на кулак, я отводил его от жизненно важных мест на твоём теле. И я видел, как ты резал свои руки бритвой и после набивал татуировки, чтобы закрыть шрамы. Я так много раз придерживал твои пальцы, чтобы ты не мазнул глубже, в вену… Ты даже представить себе не можешь. Вы, люди, смотрите в лицо смерти ежедневно и не знаете об этом. — И о том, чтобы мне не пробили голову о кирпичную стену, позаботился тоже ты?       Вопрос скорее риторический и крылатый мальчишка ожидаемо ответа не даёт. Ангел поднимается с кровати, поправляет смявшуюся после себя простынь и направляется к окну — вдохнуть свежий воздух после дождя. — Чимин, не надо было спасать. У меня была диагностирована депрессия, теперь пограничное расстройство личности. Ты должен знать, как часто я посещал школьного психолога, будучи подростком, и как я однажды лежал в клинике. — Я знаю… — тихо отвечает ангел, усевшийся на подоконник.       А Чонгук снова ловит себя на мысли, что не может оторвать взгляд. От прямой спины и тонкой талии, от округлых ягодиц и в меру плотных бедёр, от пушащихся чёрных крыльев, растущих из объёмного основания, что тянется от середины лопатки и почти до талии. Его тело подтянутое, красиво сложенное, миниатюрное, начиная с лица с острым носом и небольшими глазами и заканчивая короткой, тонкой стопой. Его ангела-хранителя будто бы лепили под его вкусы и желания… И если бы Чонгук мог, если бы Чимин был реальным хоть для кого-то, кроме него самого, он бы обязательно сделал шаг навстречу этому парню. Но всё, что он может — это пытаться понять, что случилось с ним такого особенного, что жизнь подарила ему эту очаровательную, ожившую сказку и одновременно самый настоящий кошмар из историй про психбольницы. — Так почему ты здесь? Нет, я не это хотел спросить… Почему я знаю о том, что ты здесь есть? Ведь, если верить твоим словам, то люди понятия не имеют, что у них существуют ангелы-хранители. — Я не знаю. Я могу лишь предположить, — ангел обнимает свою коленку и задумчиво смотрит на ярко-оранжевую полосу горизонта, подсвеченного заходящим солнцем. — Предположи же. — Меня наказали. За то, что спас тебя вместо того, чтобы отпустить в уроченный час. Той ночью ты должен был умереть.       Ангел поворачивается и смотрит прямо в глаза подопечному, у которого по телу мурашки от сквозняка и пробравшего страха. Знать, что ты должен был умереть… Точно знать уже после рокового события, что в тот момент ты был не жилец… Ни у кого из людей нет этого знания — у Чонгука есть. — Но я смог смягчить удар. И когда я гладил тебя по голове, сидя у твоей кровати в реанимации, то впервые испытал то, что люди называют страхом. Ведь под моими прикосновениями прогибались пряди твоих волос. Я стал осязаемым. Я мог двигать предметы, но люди меня всё ещё не видели. Если раньше я мог воздействовать на материальный мир и на твоё сознание только в минуты опасности, то теперь я задевал крыльями жалюзи, когда вылетал на улицу… Раньше я чувствовал себя по-другому. Знал больше, хоть значения знаниям не придавал. Я видел будущее, чувствовал принадлежность к чему-то большему и к тебе, и я точно знал, что это было правильным. Так бы назвали это чувство люди… Но сейчас я словно оторван от чего-то, чему принадлежал. Я ощущаю некоторые эмоции, подобные твоим, хоть многие для меня по-прежнему чужды. Я чувствую физическую боль, хоть по-прежнему не ощущаю холода и жары. Я по-прежнему не хочу есть или спать, но больше не вижу будущего. И теперь я могу говорить. Я знаю человеческую речь, ведь я сидел с тобой за одной партой и читал вместе с тобой книги, но хранители не говорят — им незачем. Однако, когда ты открыл глаза и увидел меня, я почувствовал в себе эту способность и просто взял и заговорил. Может, этим меня наказали?.. Тем, что я теперь ни то, и ни другое? Не ангел и не человек. Замер между двумя мирами и до конца жизни буду тебя мучить своим присутствием. — Так зачем ты спас? Ты знал, что пришло моё время, ты знал, что я сам хотел уйти, потому что больше не могу мучиться. Я ввязывался в драки, чтобы чувствовать себя живым. Я не страдаю физически, я выгораю изнутри. Я не нужен тут никому, даже алкоголичке-матери. Я чокнутый нищеброд и из этого дерьма вряд ли вырвусь. Не в нашем обществе, где ты беден просто потому что ты беден…       Парень указывает на свою поношенную, невзрачную одежду, обводит рукой комнату, в которой стоит мебель тридцатилетней давности, подклеенные у потолка обои и лампа без люстры висит под потолком. Ангел склоняет голову, а его крылья виснут безвольно, соскальзывая перьями на холодный, но выдраенный до блеска пол. — Ты слишком плохо о себе думаешь… Прости меня за это, — просит Чимин и не смеет поднять глаза. — Я знаю, что тебя сломала смерть отца и младшего брата в том разбившемся самолёте, добили издёвки и насилие мужчин, которых мама приводила в дом весь твой подростковый период. Но я не смог отпустить… — И, тем не менее, ты хотя бы постарался, чтобы физически я не стал инвалидом, — как можно мягче утверждает Чонгук и подходит к ангелу, чтобы коснуться его руки — улучает момент, чтобы потрогать. Рука тёплая, живая. — Мне ведь только этого не хватало. Я хожу и мыслю, это главное. Поэтому я на тебя не злюсь. — Но я снова обрёк тебя на страдания. Теперь я начинаю понимать твои чувства, хотя раньше мог только наблюдать. Теперь осознаю, почему не должен был этого делать… — Но уже сделано. — Да.       Чимин тянет свою светлую, изящную руку и указывает на монитор. — Поэтому живи, пожалуйста, дальше. Встречу ты пропустил, а потому садись и сделай свой долг по английскому, тебе нужна благосклонность преподавателя, чтобы сохранить стипендию.       И Чонгук, отчего-то, слушается. Печатает извинение на поток сообщений в общем чате Катока, перезванивает друзьям для закрепления искренности извинений и, решая пока не тревожить задумавшегося и загрустившего ангела, садится за задания. Он всегда хорошо учился, схватывал на лету, но почти никогда не делал домашку, нарываясь на проблемы, ведь преподаватели его не любили. А теперь делает, сам не зная, почему. Вот просто потому что. — Так, подожди… — отмирает Чонгук уже через несколько минут и вскакивает с места. Так порывисто, что кресло прокатывается на колёсиках до самой кровати и стукается об неё. Ангел неспеша скользит по нему взглядом, склонив голову на своё колено. Выглядит скучающим. — И ты каждый раз видел, как я дрочил? Начиная с одиннадцати лет и до сих пор ты наблюдал за этим?.. — почти шепчет он, неверяще. Парень слепо тянется за стулом, чтобы подвинуть к себе и обратно осесть на него.       А его хранитель лишь улыбается, забавно поджимая губы, и отворачивает кудрявую голову обратно к шумящей улице. — Может всё-таки оденешься? — практически воет Чонгук, утопая в серой безнадёжности. — Тогда твоя мама и все окружающие люди будут видеть летающую вокруг тебя одежду. Вот оно тебе надо? — Чимин озорно улыбается, обнажая ряд ровных белых зубов, и спрыгивает с подоконника. А за его спиной, так внушительно и завораживающе медленно складываются, подрагивая, огромные чёрные крылья.