Забыл свой дом за льдом и огнëм...

12. Неожиданный шторм сменился штилем. Слишком быстро, чтобы привыкнуть к этому и называть нормальным. Дилюк вообще был не частым гостем на эмоциональных качелях. Скорее злился по привычке, ненадолго остывал, а затем вспыхивал снова. Но Кэйа кидал то в холод, то в жар, и безумно напоминал себя-маленького — осторожного и боящегося задеть чьи бы то ни было чувства. Жаль, что флиртующий придурок в это время никуда не девался. Впрочем, в этом был свой шарм, Дилюк это признавал. Будто прочитав его мысли, капитан набросил полотенце на влажные от вина волосы и начал медленно трепать. От своей привычки использовать все сухие части полотенца, а не только центральную, как это делал Дилюк, Кэйа так и не избавился. Дежавю приятно прострелило, гася усталость и впервые за долгое время не хотелось ничего, только стоять и чувствовать пальцы в своих волосах, пусть и сквозь полотенце. Но Кэйа как обычно не знал меры, поэтому, не выдержав, Дилюк лениво сбросил его руки со своей головы, когда волосы начали спутываться и слипаться. Мастер усмехнулся сам себе. Всегда раздражающий, капитан сейчас отчаянно пытался казаться настоящим рыцарем. Таким, каким Дилюк хотел бы видеть всех рыцарей Ордо Фавониуса. Мысли о задании нехотя затмевались более важными сейчас — ванной и сменной одежды. Рубашка неприятно липла к телу, а с камзола громко шлепались капли на каменный пол. Хорошо, что ванных комнат было две в поместье. Мастер не уследил, и Кэйа выбрал его ванну. Не то чтобы она как-то отличалась, но там жили личные вещи Дилюка. И если зубные нити вполне можно заменить на любые другие, то, чтобы добыть родную расческу, придётся теперь подождать, пока капитан вдоволь наплещется. А плескался он долго. Дилюк всегда проходил водные процедуры за десять-пятнадцать минут. Кэйу пришлось ждать ещё столько же, чтобы причесать непослушные волосы после воды с мылом. Пальцами он кое-как привел себя в порядок, но неприятное чувство незаконченности давило на плечи. Кэйа вышел, и клубы пара еле заметно вывалились из-за двери. Вещей капитана в поместье не было, поэтому Дилюк выделил ему комплект сменной одежды для гостей. Это были обыкновенные хлопчатые белые ночные штаны и рубашка на пуговицах. И Кэйа не был бы Кэйей, если бы не расстегнул верхнюю их половину. Дилюк хотел молча пройти мимо и расчесаться около своего большого зеркала. Пока не заметил за паром капли крови на каменном полу. Поднял взгляд выше — капли все ещё падали с ладони капитана. Ещё будучи в школе Дилюк проходил алхимию, в основе которой лежал принцип равноценного обмена. Этот закон показался ему глубже, чем об этом рассказывал учитель, поэтому он незримо всегда сопровождал мастера. И сейчас он понимал — нужно было отплатить Кэйе хотя бы за попытку спасти жизнь. Пусть вот так, простой перевязкой, ничего не значащей ни для одного из них. — Подожди, — коротко сказал мастер, заходя в ванну. Напротив зеркала стояли тумбы с аптечками и средствами личной гигиены. Оттуда Дилюк достал тонкий, легко рвущийся бинт и маленькую баночку с лекарством. — Давай, — и Кэйа послушно протянул руку с глубоким порезом. Дилюк на это лишь глухо вздохнул. Капитан всегда был таким — не обращал внимания на раны, ставил шишки и ссадины и никогда не сознавался в этом. Дилюк еще тогда понял, что Кэйа боялся зеленки и других щиплющих тинктур, потому и прятал все, что можно было вылечить. И даже сейчас, стоило капитану завидеть темно-зеленый флакончик, он сжал кулак обратно, пряча рану, смотря жалостливо, почти умоляюще, будто спрашивая: «Может не надо?» Дилюк хмурится в ответ, угрожающе щелкая крышкой: «Надо», и Кэйа сдается. Разжимает ладонь, прикрывая глаз, и опускает голову. Мастер аккуратно капает несколько раз около раны, и капитан жмурится и шипит, будто это в самом деле больнее, чем заработать тот же порез. Размазывая спиртовой раствор, Дилюк пытается вспомнить, куда подевалась вся его строптивость. Он хочет думать, что просто устал, но догадывается, что Кэйа легкой рукой абсорбировал его негативные эмоции, растворяя в себе. Как это было в детстве. Неужели снова этому научился? Или Дилюк уже растерял всю стойкость к этому яду? Бинт ложится плотно (мастер старается), зеленеет изнутри и туго обтягивает ладонь. — До свадьбы заживет, — констатирует Дилюк, завязывая узел на тыльной стороне и, сглатывая, добавляет тише. — И спасибо тебе за сегодня. Он держит чужую руку, кажется, преступно долго, поэтому отпускает ее чуть более резко чем хотел, будто обжегшись. Мастер разворачивается и убирает бинт с лекарством обратно в тумбу, а затем наконец достает расческу и, внимательно смотря в зеркало, начинает распутывать непослушные пряди. Полотенце, перекинутое через шею, самую малость мешает, свисая с плеч, но Дилюк уже привык к этому. Мастер также подметил, что Кэйа не изменил и другой своей старой привычке — носить полотенце на одном плече, под волосами. Видимо, это его вдохновило на боа в свое время. Где комнаты для гостей Кэйа должен был знать, по крайней мере Дилюк на это надеялся. 13. Дилюк стал неожиданностью. «Неужели я зашел не в ту ванную? Как всегда, даже сейчас судьба найдет предлог, под которым нас столкнуть…», — подумал он, косясь краем глаза. Дилюк был непривычно тихим и бережным. Думает? Анализирует? Устал от постоянной ругани? Надеяться на что-то было наивно, а Кэйа не хотел снова обманываться. Не хотел раскрывать душу, чтобы потом быть сброшенным в пропасть. Он и так блуждал по ней слишком долго. В сердце будто лопнула нежная красная ягода, кожура слезла, выпуская кровавый сок. Он обжигающим теплом разливался по венам обычно холодного тела от каждого маленького прикосновения Дилюка, причиняя боль. Ни одного слова, только дыхание и сбивчивые мысли. Взгляды не пересекались, хотя Кэйа ловил жадно и внимательно. Задрожала хрупкая мякотка, трескаясь тысячей маленьких льдинок. На секунду капитану показалось, что он потеряет сознание — когда чужие руки затянули бинт под большим пальцем, неловко поглаживая. Он знал любовь, но не владел ею — этот большой, но грубый мальчик. Если бы он позволил сгладить, уберечь, смягчить. Защитить и не выпускать. В застывшем льду все живое становится мертвым. Кэйа очнулся от Горького транса, как от очередной попойки. Не пил ведь ни капли, не считая погреба. Пару секунд они посмаковали момент — пока не треснуло пламя свечи, напоминая о течении времени. — До свадьбы заживет, — до какой ещë свадьбы? — Скорее уж до твоей, — пробормотал капитан, разминая пальцы. По сравнению с тем, что текло внутри, рана почти не ощущалась. А от мысли, что кто-то станет Дилюку ближе него, стало не по себе. Руки наконец разъединились. И как они закончили в кабинете Дилюка? Можно было бесконечно смотреть на три вещи — как Лиза воркует с Джинн, как Кли взрывает хиличурлов и как Дилюк расчесывает волосы. Так никто не умел — они струились по плечам, как бесконечная огненная река, и невыносимо хотелось вплести в них пальцы, зарыться лицом, обжигаясь. И снова нельзя. Одна прядь не поддавалась, Кэйа с улыбкой смотрел, как Дилюк терпеливо распутывает ее, но терпит неудачу. В груди развивалась незнакомая сладкая слабость. Раз рисковать, так до конца. Капитан подошëл, стараясь не касаться лишний раз — не потому что не хотел, а потому что нельзя, приладил прядь на место мимолетным движением, взглянув в зеркало. Взгляды встретились впервые за вечер. С губ срывался глупый вопрос — «когда ты успел стать таким самостоятельным?». Когда-то Дилюк шëл за светом Кэйи, а теперь, впитав его в себя, сам стал сиять краше Мондштадтской осени. Кэйа казался сам себе чёрно-белым. — Ты… — голос сломался, а к горлу подкатила та самая слабость, которой он не давал выхода целую вечность, — лучше отдохни. Завтра рейд. Найдём мы твой Глаз Порчи. Дилюк, конечно, и так все это знал, но Кэйа не мог отделаться от ощущения, что его все еще не воспринимают всерьез. — Подъем ранний, не проснешься, так сам будить приду, так и знай. На секунду на языке застыл вопрос — жалкий, стыдный — «можно мне остаться?». Просто ощущать твое присутствие. Просто знать, иметь в поле зрения. Капитан только крепче сжал в руке канделябр, замявшись в дверном проеме. Дилюк стоял прямо перед ним, будто выпроваживал — неужели действительно так противно? — Ладно, — вымученный смешок, привычным жестом поправленная повязка. Вся винокурня уже отправилась на покой, — спокойной ночи, Люк. И только когда Кэйа закрыл дверь, то понял, что назвал Дилюка так, как в последний раз называл лет в пятнадцать. Слишком личным, слишком ранимым именем. Его комната казалась слишком холодной даже со всеми зажженными свечами. Кэйа прислонился лбом к раме подоконника, прислушиваясь: слуги спали, на деревьях стрекотали редкие цикады. Листва шумела изредка, а значит Мондштадтский ветер переменился. Руки леденели, пальцы будто покрывались корочкой льда, и капитан соскользнул с кровати, хватая меч. Сегодня ночью ему не до сна. Рука не болела, зато болело сердце, ярким Фениксом загораясь внутри. Сердце, которое так долго было холодным. Которое мог разбудить только один человек. Поднятая оконная рама, бесшумная поступь. В комнате Дилюка не горел свет. Капитан тенью пронесся мимо, забрался на ближайший холм, уставившись на луну немигающим взглядом. Могло ли это помочь ему заснуть? Через пару часов уже светало. Кэйа задремал на холме, сжимая повреждённую ладонь на рукояти меча. Солнце коснулось заострившихся скул. Бессонные ночи все же оставляли на нём свой след. И лишь когда солнце отчетливо коснулось верхушек деревьев, капитан открыл глаза. 14. — Меня зовут Дилюк, сэр Кэйа, — тихо сказал мастер сам себе, когда капитан уже давно ушел. Он не мог сказать это ему, нет, душило малодушие и колкое чувство неправильности. *** Дилюк не мог уснуть. Ему уже давно казалось, что вся его жизнь после смерти отца — один непрекращающийся день. Но сегодняшний побил все рекорды по длительности. Сердце по отношению к Кэйе оттаивало от его собственного льда, которым он сковал его еще много лет назад, а Дилюк не захотел растапливать. Не нашел ни сил, ни желания. Капитан нравился ему в младшем возрасте. Отчего-то всегда хотелось пригладить растрепанный хвост, перевязать небрежный узел глазной повязки и тайком выбраться вместе на крышу или в погреб ночью. И сейчас Кэйа неосознанно давил на эти ставшие ранами воспоминания, давая выход застоялой теплой крови. По привычке хотелось выгнать его, накричать, разозлиться, поджечь все вокруг, сжигая заодно свою слабость, свою глупую симпатию, закоптить чувства и жить дальше. Но рука стойко задерживается на перебинтованной руке, а губы так и не осмеливаются выпустить ранящую колкость. Влюбленный подросток, которого Дилюк старательно губил в течение стольких лет, теперь душит уверенно и беспощадно предрассудки, которыми мастер старательно выстроил образ Кэйи. И это пугало. Дилюк сам себя пугал. Своей переменчивостью, своей неуверенностью. «Съязви, улыбнись глупо и надменно, скажи какую-нибудь ерунду, как ты обычно делаешь. Разозли меня специально, дай только повод себя ненавидеть снова», — молил про себя Дилюк. Потому что так было проще. Он привык уже быть один, доверять своим рефлексам и высеченным в камне установкам. Верить кому-то сложно, особенно для мастера, который неустойчивую опору распознает сразу. Но Кэйа был другим. Он давал надежду, протягивал несмело в ладонях, но сам оставался покрыт флёром тайны. Дилюк лишь гадал, что было у того на уме. Он думал когда-то, что мог понимать его. Пока капитан не сознался в государственной измене и фактически предательстве в самый сложный период жизни Дилюка. То был единственный раз, когда мастер не поверил себе. И сейчас Кэйа вел себя странно. По-другому странно. Дилюк боялся, но хотел бы узнать, что было у того на уме. Боялся потому что остерегался холодного пламени, которое однажды чуть не сожгло его заживо. Хотел, потому что снова по-глупому шел на свет впереди, шагал в бездну, которая усмехалась ему и смешливо называла «братишкой». Он держал капитана, но сам боялся, что тот снова мог рвануть в руках в любой момент. На доверии достаточно было обжечься единожды. Заснул он под утро, за несколько часов до рассвета в бесформенных мыслях о Кэйе. О том, какой он все же засранец до сих пор и поступать с ним нужно соответственно. Ну, или может немного более ласково и терпеливо. Поток вычислений так ни к чему и не привел, в голове все еще был бардак. Даже пропажа Глаза Порчи как-то незаметно отошла на второй план и лишь мелькала на периферии. Единственное, до чего Дилюк дошел осознанно и окончательно — он больше не хотел ненавидеть Кэйу. Вот так просто и легко это оказалось. Намного сложнее было постоянно искать поводы и ненавидеть человека, спасшего жизнь и из кожи вон лезшего, чтобы загладить вину вот как уже несколько лет. *** Кровь неприятно липла на руках. Все еще теплая. Даже слишком для обладателя Глаза Крио. Такая приятная тяжесть на руках пробуждала чувство единства и, может быть, немного любви. Расставаться с ней было выше сил, но Дилюк понимал, что уже все решено свыше и прекрасную гладкую кожу, и язвительную улыбку, и яркий, бросающий вызов взгляд — все придется отдать земле. Кэйа умирал у него на руках, прямо как отец несколько лет назад, будто мастера прокляли. — Кошка… У меня дома… — сипел капитан, расфокусированным взглядом ища Дилюка. — Заткнись, идиот, не трать силы! Помощь уже в пути, — мастер и на секунду не задумался, чтобы сдерживать себя и выглядеть мужественнее в глазах капитана. Он плакал, рыдал как девчонка, потому что понимал лучше всех — никакая помощь уже не поможет с дырой в груди. — Люк, я… тебя… *** Мастер распахнул глаза и сразу сел на кровати, смаргивая остатки сна. Холодный пот прошибал, а глаза напряженно пытались сосредоточиться на складке между ногами. Уже светало. «Просто сон», — думал Дилюк и сам не верил в его реалистичность. Поднял взгляд и резко дернулся, настолько не ожидал увидеть Кэйу в дверном проходе, кажется, действительно пришедшего его будить. Он смотрел недоуменно, удивленно на мастера, отшатнувшегося к стене и дышащего глубоко и утробно, пытаясь по вдохам достать себя из сна. В голове вязкой болью осела путаница мыслей со вчерашней (сегодняшней) ночи, но единственное, что волновало его сейчас было до смешного глупым и несуразным. — Сэр Кэйа, у Вас дома есть кошка? — спросил он хриплым после сна голосом.