Забыл свой дом за льдом и огнëм...

21. Кэйа очнулся в полной темноте, чувствуя где-то над макушкой беспокойное дыхание. Сначала дёрнулся, но хриплый родной голос сразу же остановил его — это Дилюк. Все в порядке. Капитан почувствовал, как ползёт по спине жар, рассыпаясь по коже мурашками — было больно, но с каждым движением волшебных рук становилось легче. В какой-то момент Кэйа глубоко судорожно вдохнул, ощущая, как легкие снова наполняются кислородом. Он мог дышать. — Спасибо… — прошептал он, когда эфемерное свечение чар исчезло. — Ты не ранен? Что с отрядом? Ему сейчас нельзя было быть слабым. Он пришёл сюда в качестве капитана, лидера, самого сильного бойца, и должен был всех защитить. А в душе расползалось осознание полного провала. Кэйа привстал, все ещё сжимая руку Дилюка, чтобы не потеряться — и чужая кожа показалась непривычно холодной. Волновался? Дыхание показалось слишком громким, отдаваясь в ушах. — Вот чёрт. Кажется, их не найти… Прости, братишка. Не так все должно было закончиться. Кэйа поднялся на ноги, осторожно потянув за собой Дилюка. В полной темноте отпускать его было полнейшим безумием. Другой рукой капитан нащупал во мгле меч и перехватил его поудобнее, прислушиваясь. Справа повеяло свежестью и запахом плесени — и Кэйа сделал туда пару шагов, ощущая, как по ногам проходится мокрый туман. Там был проход. — Нельзя оставаться здесь. Мы замерзнем, — бормотал он, будто пытаясь успокоить. Ему сейчас самому не помешало бы успокоиться. — Джинн отправится на поиски, если мы не вернемся через какое-то время. Под ногами хрустела каменная крошка. Капитан прошёл лишь несколько осторожных шагов прежде чем нашел в себе силы выпустить ледяной свет. Кончики пальцев заледенели, и Кэйа, почувствовав, как Дилюк дергается от холода, сразу же спрятал шипы. Слабое свечение исчезло. — Пойдëм понемногу. Я не знаю, что впереди, но куда-то мы выйдем. 22. — Со мной все в порядке. Отряд, видимо, остался по ту сторону завала, — мастер медленно пошел за капитаном, не выпуская его руки, все еще пытаясь согреть. Холод цепкими пальцами пробирался под воротник, сквозь одежду и оседал липким конденсатом, морозящим кожу. — Не замерзнем, я смогу нас отогреть. В темноте Дилюку было легче, хоть и назло Глазу, который, напротив, всегда хотел яркости и света. В темноте он не видел Кэйу, его главную проблему последних суток. Впереди вспыхнуло холодным отблеском и мастер отшатнулся, увидев капитана, будто специально явившегося из мыслей в реальность, напоминая о себе. Слова застряли в горле, не давая продохнуть. «Пожалуйста, не умирай, меня пугает сама мысль о том, что тебя не будет рядом», — скажет это, значит подпишет смертный приговор своей гордости и предаст себя прошлого. Но что делать, если это было правдой? Дилюк не знал. Хотел как мог поговорить и попытаться разобраться в себе, пусть и с помощью Кэйи. Но понятия не имел, с чего стоило начинать. — Сэр Кэйа, я… — начал он по привычке и резко осекся. Язвительная надменность, такая привычная и свойственная, сейчас казалась чужой и ненужной. Ненужно-ранящей. — Я бы не хотел, чтобы ты умер. Поэтому будь осторожнее. На этом простом признании мысли исчезали, и Дилюк не знал, что сказать еще, все слова казались лишними. Все, что он чувствовал, он вложил в свою просьбу. Шаги впереди стихли, и стало слышнее чужое дыхание, кажется, ставшее более поверхностным. Дилюк знал, как это выглядит со стороны. Он всегда делал так, как считал правильным, поэтому не мог поступить иначе — не мог врать себе и убегать. — Идем. Поищем выход с той стороны тоннеля, — сказал он, неожиданно для себя смутившись. 23. Когда Дилюк заговорил, Кэйа остановился, прислушиваясь, и невольно крепче сжал чужую ладонь. Это было неожиданно. Неужели братишка решил пойти на попятную и отказаться от стратегии вечной обороны? На секунду обожгло гневом. Зачем молчал, зачем делал вид, что тебе все равно и каждый раз ранил, вместо того, чтобы сказать, как есть? Захотелось ответить чем-то язвительным, упрекнуть, заставить почувствовать вину. Но потом капитан опомнился. Гнев ушёл, оставляя место щемящей нежности и бессилию. Он отвернулся так, чтобы даже в слабом полумраке не было видно его лица — сказать такие нужные, но до стыда откровенные слова было сложно. — Я не могу умереть, пока ты жив. Пока ты здесь, я буду защищать тебя. Голос все же дрогнул, и капитану казалось, что братишка чувствует его смущение через прикосновение. В эти слова капитан вложил куда больше усилий, чем думал, и потому позволил Дилюку вести его. Это оказалось неожиданно приятно — положиться на кого-то, ощутить чужую заботу. И в темноте было куда проще решиться на откровение. — И знаешь… Тогда… Я никогда не хотел делать тебе больно. Я просто хотел остаться. На другом конце действительно оказался проход. Стены сужались, образовывая тоннель. Даже в темноте Кэйа почувствовал, как воздух становится тяжелее и более влажным. Рубашка прилипла к телу, а кожа стала скользкой, но он так и не выпустил руку Дилюка. Капитан пару раз вдохнул пряный воздух, и голова закружилась. Кэйа непроизвольно шатнулся в сторону, отчаянно хватаясь за пустоту. Ему показалось, что рука брата исчезла, и сердце пропустило пару ударов. Дрожащие пальцы наткнулись на чужие мягкие тяжёлые пряди. Кэйа провёл рукой ниже, взяв лицо Дилюка в ладони — все, чтобы почувствовать, что это именно он. — Ты здесь. Ты здесь, — шептал он, и воздух вокруг продолжал сгущаться. — Ты здесь, но не со мной. Ты отталкиваешь меня. 24. Дилюк удивленно вскинул брови — ну да, не мог он умереть, особенно со вспоротой спиной и без сознания. Поражала скорее не привычная бравада, а серьезность в чужом голосе. — И зачем тебе меня защищать? Я сам могу за себя постоять, — вполголоса сказал Дилюк, и эхо услужливо вторило ему, отражаясь от стен пещеры. Мастер честно попытался вспомнить события их рокового дня. Возможно, если бы он вернулся туда и проанализировал все сказанное… Да к черту! Дилюк просто хотел снова доверять Кэйе, как делал это большую часть своей жизни. Было больно смотреть на его страдания, особенно в последние дни, когда сначала капитан совершенно неожиданно спас его, а затем еще более неожиданно Дилюк сам полез за ним под обвал. — Я… Хочу тебе верить, — тихо сказал он, рефлекторно сжимая чужую руку. — Возможно, в том дне была и часть моей вины. Извини меня, если обидел, — и уже тише добавил. — Хотя, что это я. Конечно обидел. Он хмыкнул сам себе, соглашаясь. Было тяжело признавать свои ошибки, но еще больнее — осознавать, что ничего уже исправить нельзя. Все раны были давно зализаны и залечены без него. Оставался последний вопрос, терзавший сердце и не дававший спокойно спать душе: зачем он нужен был Кэйе сейчас? Будто отвечая, капитан прижался к нему, обмякая, и задышал совсем близко, заставляя щеки заалеть. Свет на выходе опьянял, вскруживая голову и под ярким солнцем не было видно ничего, кроме поникшего Кэйиного лица. Значит, так он думал о мастере все это время? Думал каждую секунду, скрывая это за легкой улыбкой и колкими словами? Это так в его стиле. — У меня были причины, ты о них знаешь лучше всех, — так же шепотом ответил Дилюк, кладя ладони на плечи капитана. — Но я не понимаю, зачем человеку, якобы предавшему меня, раз за разом бросаться на передовую, спасая мою жизнь. Это нелогично. И это не выходит у меня из головы. 25. — Я знаю, — Кэйа прижался совсем близко, пользуясь моментом. Сейчас казалось, что Дилюк не оттолкнет. Неужели только казалось? — Ты имеешь полное право злиться на меня. Прогонять меня. Я знаю, что заслуживаю этого. Слабые, жалкие слëзы покатились по щекам, но капитан этого не заметил — нечто большое и колючее внутри пылало и обжигало, мучило невыносимо. — Но я не могу забыть о тебе. Я каждый раз возвращаюсь, даже если ты не даешь мне и шанса быть рядом. Ты прав, это совсем не логично. В детстве после ссоры он всегда первым возвращался. Садился на пол возле двери комнаты Дилюка и упрямо отказывался уходить, пока ему не открывали. И тогда он находил нужные, правильные слова, чтобы все исправить, стереть хмурую морщинку между бровей. Тогда все было намного проще. Тогда Кэйа верил в свои силы, в то, что он может спасти и защитить Дилюка от всех бед и проблем. И когда он гладил братишку по спине после очередного кошмара, то понимал, что ни за что на свете не сможет выпустить его из своих рук. С возрастом становилось только хуже. Мальчишкой капитан так же сжимал Дилюка в объятиях, нашептывая ласковые, искренние слова. «Я знаю, что поможет тебе забыть кошмары.» Дилюк поверил. Отдаваться было приятно. Тогда Кэйа верил, что, поделившись любовью с братишкой таким способом, станет счастливее. И одно время действительно был — поцелуй за поцелуем, каждый раз в груди тянуло все сильнее, так что боль становилась приятной. Тогда не было стен и холодных взглядов, тогда не было никаких приличий. Так почему он так боится признать очевидное? Сказать напрямую — значит подписать себе смертный приговор, раскрыть ранимую мякотку перед единственным человеком, который может его ранить. Кэйа прерывисто безнадежно выдохнул, прикрывая глаза. И так и так не было ничего видно, но родное лицо отпечаталось на обратной стороне сетчатки, намертво въелось в память. Капитан тихо горько усмехнулся, преодолевая отчаянный порыв. Он сомневался. Он хотел, но не мог. Он был почти уверен в том, что Дилюк действительно ничего не понимает. — Все это время я действительно пытался о тебе позаботиться, как брат. Но, может, ты прав насчет того, что отрицаешь эту связь. Но все хорошо… Кэйа чуть отстранился, только для того, чтобы скользнуть пальцами дальше, над кончиками чужих ушей, вплетая пальцы в пряди на затылке. Слегка закружилась голова, а тело стало слабым-слабым. Кэйа был уверен, что его кожа горит до самой шеи. — Я сам отрицаю эту связь. Потому что хочу другого. Он все ходил вокруг да около и злился на самого себя, потому что не хватало смелости признать свои чувства. Тогда, в детстве, Кэйа много раз утешал Дилюка, так почему бы хотя бы раз он не ответил тем же? — Чëрт, — хрипло выдохнул капитан, сдаваясь. Видимо, только действиями он может объяснить то, что на самом деле чувствует. — Ничего не хорошо. Мне страшно, что ты отдалишься настолько, что я не смогу больше тебя увидеть. Можешь… забрать этот страх? В детстве это помогало. Кэйа думал, что это некоторая сверхъестественная сила, дар, которым он мог поделиться только с Дилюком. Подействует ли это сейчас? Капитан нерешительно потянулся вперёд, мягко цепляясь за широкие — и когда они стали такими? — плечи Дилюка, коснулся кончиком носа чужой щеки, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Еле касаясь чужой кожи, прижался губами к уголку рта, уже увереннее скользнул ниже и поцеловал по-настоящему, на мгновение. Тишину прорезал тихий, но дико смущающий влажный звук.