Забыл свой дом за льдом и огнëм...

26. Дилюк не знал, что ответить. Сердце заходилось подстреленной птицей под ребрами, не давая дышать. — Пожалуй, я заслуживаю быть прогнанным гораздо больше тебя, — усмехнувшись, хрипло сказал он и перевел взгляд на небо. Ворот стал влажным. Кэйа плакал, Дилюк понял это еще до того, как почувствовал влагу. Капитан всегда был таким — долго делал вид, что все в порядке, но на самом деле копил каждое колкое слово, которое прошлось по сердцу, а затем выплескивал. И Дилюк как мог в детстве хотел эмоции эти поглотить, он сам был готов стать яростным океаном, только чтобы братец Кэйа не побоялся утопить там свои печали. — Можешь… Забрать этот страх? Мастера будто молния прошибла. В ушах зазвенело, кажется, от треска и грохота обрушившейся между ними стены. Перед ним сейчас стоял настоящий Кэйа, искренний, ранимый, плачущий. Неужели ему правда понадобилось довести капитана до такого состояния, чтобы просто поверить? Дилюку стало тошно от самого себя. И единственное, что он мог сделать, чтобы загладить эту вину — это забрать его страх себе, впитать и уничтожить без остатка. Прямо как Кэйа и просил. Когда-то давно капитан невесело подшутил над молодым мастером, сказав, что поцелуи успокаивают и укрепляют боевой дух, а еще они полезны для здоровья. И Дилюк поверил, вот так просто. Поверил даже в то, что лучше всего поцелуи усваиваются наедине и в темное время суток. Сейчас он себя убить был готов за тот стыд, который его заставил пережить Кэйа, но тогда… Тогда это, кажется, действительно успокаивало. Их обоих. В памяти всплыли кадры того, как Кэйа зашел в парадный зал в слезах, проваливший свой первый тест на вступление в орден. Провалил потому что заболел, но легче ему от этого не было. Дилюк тогда не долго думая отвел его под шумок в погреб, где среди терпкого запаха старого вина долго целовал. Мастеру казалось, что ненадолго они становились одним сообщающимся сосудом, и часть печалей Кэйи в соответствии со всеми физическим законами перетекала в него. И сейчас пожалуй нужно было быть глухим, чтобы не понять недвусмысленный намек капитана. Но его опередили. Совершенно неожиданно и абсолютно ожидаемо. Он успел лишь снять перчатки. Дилюк помнил, как незадолго до смерти отец громко отчитывал прислугу, целовавшуюся в рабочее время. Как он долго стыдил их, говорил, что это пошло и отвратительно. И тогда Дилюк осознал, что с Кэйей они занимаются чем-то неправильным. Но до одури приятным. И остановиться уже не мог. Когда Кэйа поцеловал его, плача, загораживая собой солнце, прошибло ностальгией. Поддавшись ей, Дилюк еле заметно мазнул языком по чужой верхней губе. Да, он был зол, что его обманули, но приятных ощущений это не умаляло. Мастер ненадолго притянул к себе Кэйу, надавливая на затылок, чтобы его страхи и вправду перетекли в него, а затем отпустил и отстранился. Тяжело дыша, Дилюк все еще смотрел на чужие губы из-под полуприкрытых ресниц. Они блестели в закатных лучах от влаги, и это, черт возьми, завораживало. — Я знаю, что ты наврал мне тогда, давно, насчет поцелуев, — тихо сказал он. — Но мне никогда никого не хотелось целовать, кроме тебя. Ни красивых девушек, ни обаятельных парней, нет. Только почти родного брата. Он блекло улыбнулся сам себе и все же решился посмотреть в чужой глаз. Кэйа, на удивление, действительно успокоился и теперь выглядел более расслабленно. Но для верности мастер все же спросил: — Ну и как? Стало легче? — Дилюк не верил сам себе. Не верил, что после всех сказанных острых слов Кэйа сможет заново ему доверять, что не будет держать на расстоянии вытянутой руки. Мастер думал, что поцелуй — это необходимость, потому что это была одна на двоих постыдная тайна, которую они несли вместе. Он ожидал чего угодно: что его оттолкнут, что сделают вид, будто ничего не было, но чего он точно не ожидал — так это того, что пальцы капитана скользнут под повязку, поднимая ее. В детстве Кэйа никогда не позволял заглядывать под нее, а после того как раскрыл все свои карты в этом отпала всякая необходимость и интерес. Увидеть, что под ней сейчас, значило принять еще один сокровенный секрет и связать себя с Кэйей еще одной прочной связью. И Дилюк понял, что этого он и хотел. 27. Кэйа ожидал всего, только не того, что, Дилюк его наконец поймет. Это понимание стоило слишком дорого, и капитан почувствовал себя ребёнком, которому в руки дали хрупкую и очень ценную вещь. Признание в который раз выбило воздух из груди. Кэйа захлебнулся, прижимаясь лбом к чужому плечу на секунду, ослабев. И как у Дилюка хватало смелости признаться так прямо? — Ты и правда… Правда хочешь только меня? Почему же раньше не сказал… Перед глазами пронеслись долгие месяцы одиночества, темнота и холод кабинета и призрачные мечты, которые, как думал капитан, не имели никакой связи с реальностью. И сейчас эти сны обретали плоть. — Получается не так уж сильно я соврал. Поцелуи действительно работают. Хотелось убедиться, что теперь они действительно близки, что действительно доверяют другу. Кэйа улыбнулся, искренне, хоть раз слабо. Голова все ещë кружилась, но зато пропала давящая боль с груди — как будто убрали большой камень. Решение было быстрым и далось неожиданно легко. Кэйа скользнул пальцами под повязку, поднимая её. Ресницы поднялись, будто налитые свинцом, и из-под них сверкнул багровым агатом ранее скрытый глаз. Теперь он действительно был открыт до предела. — Я не хочу скрывать его и дальше от тебя. Когда Крепус подобрал меня… Я помнил о том, что нельзя никому показывать глаз. Это была моя тайна, моя и моего отца. Я столько лет держал в секрете… но тебе можно. Ты не предашь меня. Только не теперь. Кэйа пару секунд колебался, прежде чем продолжить. Алый глаз светился в темноте, напоминая о подземных пещерах и страшной тайне. — Я хотел объясниться ещë тогда, когда Крепус… умер. Я хотел сказать как есть, но рука не поднялась. И дальше было все сложнее справляться с сомнениями. Если ты действительно чувствуешь ко мне что-то, то сможешь принять таким? Со стороны светлого пятна послышался какой-то подозрительный звук, будто отголоски обвала. Холодным влажным воздухом ударило в лицо, и Кэйа быстро и настороженно дернул Дилюка в сторону, сразу обрастая прежней ледяной броней. Мякотка исчезла под напором наступающей опасности. Приходилось щуриться, чтобы пятно света стало менее размытым. Земля под ногами качнулась. Кэйа схватился за рукав брата, резко выдыхая, чтобы не закричать — пятно странным образом будто подползало ближе, закрывая обозрения вместо кромешной тьмы светлой пустотой. Только сейчас капитан заметил облака странного синеватого дыма. Голову прострелило болью, а внутри черепной коробки будто выкрутили сенсоры на максимум, звон нарастал. — Черт возьми, что это? — прохрипел капитан, закрывая уши. Глаз сверкнул и погас. Когда земля прекратила вертеться под ногами, они будто оказались на краю каменной скалы. Здесь заканчивался тоннель и открывалась ровная и необычайно, неестественно прозрачная гладь воды, а вдалеке виднелся кусок неизвестной земли. — Не помню, чтобы в этой местности были острова… — потрясенно пробормотал Кэйа, когда снова стало тихо, а глаза привыкли к яркому свету. Он все еще не выпускал руку Дилюка из своей. 28. Дилюк спохватился за открывшееся сердце слишком поздно, а когда опомнился — ему уже нанесли острый удар в самую нежную часть. — Я… хочу тебя? — уши почти физически чувственно загорелись от стыда, а на лицо налезла кривая улыбка от такой странной постановки вопроса. Всю жизнь мастер понимал смысл этих слов несколько иначе — так, как ему объясняли в академии ордена друзья-рыцари. Кэйа неожиданно заставил задуматься о чем-то интимном: об одной на двоих теплой кровати, о чужом горячем теле, которое скрыто под его тонкой рубашкой, о растрепанных волосах, которые он мог бы по утру аккуратно причесывать и собирать в ровный хвост. И то, с какой легкой наивностью капитан спросил об этом, заставляло покраснеть еще больше. Да, наверное — ответил бы Дилюк неуверенно. Неужели переход от простых поцелуев к «такому» столь стремительный? Архонты, мастеру не хватит стыда это пережить. Но стоило об этом подумать, как Кэйа нанес удар в самое уязвимое место, окончательно сбивая и без того неровный пульс мастера — он снял повязку. Сколько теорий Дилюк построил в детстве касательно того, что там могло скрываться: от пустой глазницы до спрятанного магического артефакта. Второй глаз другого цвета, хоть и не был неожиданным исходом, но всегда валялся где-то не периферии скучного и неинтересного. И, о боги, каким Кэйа был без повязки. Сердце снова зашлось в уже, кажется, предсмертном ритме, потому что первая мысль о том, что он чертовски красивый показалась немыслимо неправильной на всех уровнях. Кэйа был больше, чем красивым. Сногсшибательным как минимум. Ему шла темная одежда, он был строен и высок, еще и алый глаз, смотревший прямо в душу. Дилюк запоздало понял, что он без ума сейчас от Кэйи. Рука потянулась поправить челку, чтобы лучше рассмотреть эту тайну, скрытую от всех кроме него. Краем глаза он заметил, как капитан улыбнулся. В горле застыли лестные комплименты, которые тем не менее шли от души, от самой лучшей ее части. — Конечно при- И внезапно земля из-под ног исчезла. Все, что Дилюк запомнил — звон, стрелой проходящий сквозь голову, и пронизывающий страх потери новообретенного равновесия. Он держал Кэйу за руку и взглядом искал багровый блеск. А когда наконец нашел, все резко закончилось. Перед ними был остров, но мастер его не узнавал. Обернувшись, он сразу заметил утес Звездолова и скалы Буревестника. Но после них на всех картах значилось чистое море, рано или поздно приходящее к материку. Никаких островов. Кэйа выглядел устало и несколько… разочарованно? Тем, что их прервали? Мастер не знал, что говорить в такие моменты. Поэтому лишь слегка сжал чужую руку, привлекая внимание. — Я хотел сказать, что принимаю тебя. Потому что ты это в любом случае ты. Этого не изменить ни глазом, ни одеждой. Ничем, — уши снова вспыхнули, но уже менее ощутимо. Впереди на острове высилось, нависая и отбрасывая темную тень, золотое кольцо с постаментом. Сквозь пустую раму были видны сломанные солнечные часы с эпитафией. Нехотя Дилюк выпустил руку Кэйи и подошел к часам, обходя постамент. Сквозь кольцо он пройти не рискнул. — Хм, тут написано, что надо поближе присмотреться к океану когда стрелка укажет на рождение новой звезды. Что бы это значило? — подошедший сзади Кэйа тоже начал внимательно всматриваться в выбитые в камне буквы. — Если «рождение звезды» взять за… рассвет, то стрела должна показать… — он покрутился, высчитывая направление востока. — Туда, — и мастер махнул рукой в сторону их родной суши. Солнце заходило на закат, но теневая стрелка была еще далека от нужного направления. Дилюк достал свои карманные часы. — Если я не ошибаюсь, то эти часы покажут на восток примерно в… — …в два часа ночи, — закончил за него Кэйа. 29. Кэйа подошёл к золотому кольцу, дотрагиваясь до поверхности. Ничего не произошло — пальцы скользнули дальше сквозь пустоту. Очевидно, это портал, но куда он их приведет? Теперь у капитана была весомая причина цепляться за жизнь, и он не намерен был её терять в очередной схватке с опасным противником, тем более рисковать жизнью Дилюка. Однако другого пути не было видно — везде до горизонта простиралась ровная гладь воды. Казалось, что по ней можно добраться до края Земли, но Кэйа не был Барбатосом. Часы стояли, будто намекая на что-то важное, но неуловимое. — Подождем здесь, — Кэйа опустился на песок рядом с братом, прижимаясь бедром и поглядывая на ровную полосу, где сходились море и небо. Луна в зените светила ярким медовым диском, настраивая на романтический лад. Капитан поймал ладонь Дилюка, поворачивая её запястьем вверх, к свету. Погладил знакомый едва заметный шрам на запястье, прикоснулся губами, закрывая глаза. В горле встала кость — на его собственном запястье была та же белëсая чëрточка, но даже она не была одинока — подобные расползались по всему телу, оседая крупными сгустками на внутренней стороне бедер. Эта, на запястье, у них обоих была первой. У Дилюка это, как и подростковый максимализм, осталось в прошлом, там, где маленький Кэйа увлечённо рассуждал о том, что после смерти они полетят к звездам. Но капитан тогда не смог остановиться, и все становилось только хуже со временем, особенно, когда Дилюк отверг его. Чем больше черточек на коже, тем ближе он становился к небу, но каждый раз падал больнее в реальность. Затмит ли Дилюк россыпь Млечного Пути над Каэнри’ах, куда Кэйа так стремился когда-то? Или он никогда и не скучал по родине? — Иногда это кажется таким несправедливым, — голос вышел тихим, почти шепчущим, хотя вокруг не было никого, кроме них двоих. — Какой бы выбор я ни сделал… Какой бы путь ни выбрал, окажусь предателем. Он потëрся щекой, чувствуя шершавую горячую кожу, натертую рукоятью меча. — Но я бы не смог никогда по-настоящему предать тебя. Ни тебя, ни Крепуса. Ведь мы с тобой связаны судьбой, хоть ты и не веришь в неё. Его дом будет всегда там, где красный цвет. У его судьбы красные огненные глаза и поток багрового пламени, струящийся по плечам. Расползающееся на сердце пятно крови. Кэйа не раз просыпался, чувствуя на языке металлический привкус. Капитан вздохнул, впитывая тепло чужой руки. — Когда-нибудь я поплачусь за свой выбор. Но не пожалею о нём. Чтобы не было видно, что под ресницами собрались слëзы, Кэйа поднял лицо к небу, вглядываясь в щербатую поверхность луны. Теперь, когда было можно, он не мог натрогаться, налюбоваться. Купался в лучах открытых, признанных и оцененных по достоинству чувств. Положил голову на плечо Дилюка, чувствуя, как пушистая прядь щекочет шею. — Помнишь, как мы купались вместе? — воспоминание всплыло внезапно и согрело до кончиков ушей. — Это было весело. Прятаться от горничных. Убегать в погреб поздно вечером. Сидеть на крыше на рассвете. Если бы я не рассказал тебе всë, если бы продолжил мучаться выбором, то осталось бы всë, как было?