Забыл свой дом за льдом и огнëм...

83. Дилюк сходил с ума. Иначе нельзя было объяснить его любовный порыв. Кэйа хватал чужие руки в попытке вернуть ласку, жмурился, как от ударов, и чувствовал, как со звоном разбивается в мелкую стеклянную крошку собственное неспокойное сердце. — Я должен был тебя защитить. Я не могу видеть, как ты злишься, как ты страдаешь. Он хотел бы объять его полностью. Обернуться вокруг мастера непроглядной ночью, тëплым ветерком касаться волос — всегда, каждую минуту. Если бы у него была сила стирать из сердца Дилюка всю печаль, всю скорбь, всë страдание. Кэйа был готов взять на себя двойную ношу, но он не мог чувствовать за Дилюка. Капитан и так чувствовал слишком много. Мастер задевал струны души, будто гладил изнутри, топил образовавшийся поверх сердца наст поцелуями и заполошным хриплым шëпотом. Он любил. Кэйа почувствовал, как к горлу подкатывает колючий комок. Боль становилась невыносимой. — Люк… — он встретился с Дилюком глазами, осëкшись. Тот прижался щекой к его груди, и капитан не выдержал. Запрокинул голову, сжимая зубы, и почувствовал, как по щекам текут неудержимые горячие слëзы. Ранимая мякотка рвалась наружу, прорывая уровень за уровнем. Только сейчас Кэйа понял, как долго и мучительно хотел поймать на себе тот самый взгляд. Взгляд, полный искренней и всеобъемлющей нежности. У Кэйи никогда не было истерик. Он старательно давил в себе любой порыв к моральному самоуничтожению, предпочитая алкоголь. Но теперь от слëз было не сбежать. Было некуда бежать от себя. Рыдания не кончались. Капитан уже не сдерживался, всхлипывал, вытирая слëзы рукавом, хватался за Дилюка, как за спасательный круг, и чувствовал, как щëки мастера тоже становятся мокрыми. Но так было надо, только так возможно было рассказать о своей боли. Наконец улеглось. Кэйа вздрагивал каждый раз, когда чужая ладонь проходилась по спине, и чувствовал себя до ужаса опустошëнным. Если бы он был один, то наверняка бы давно напился. Но Дилюк согревал одним своим присутствием, вливал новую жизнь и желание существовать. — Я не хочу снова тебя терять, — отчëтливо произнëс Кэйа. Теперь это было легко. И снова лечебная тишина. Воспалëнное сознание проваливалось в сон. Кэйа дотронулся горячими мокрыми губами до взмокшего лба Дилюка, слушая ладонью заполошный стук его сердца под рубашкой, и прыгнул в серое безвкусное беспамятство. 84. Дилюк попросил открыться, и Кэйа, кажется, разорвал грудь в клочья, ломая ребра, только чтобы преподнести в дрожащих руках терпкое, хрупкое, трепетно бьющееся сердце. Он обнимал, прижимая. Он хотел поглотить, но сам утонул в ощущениях, лишь изредка тихо всхлипывая и от этого глубже закапываясь носом в его, Дилюка, волосы. Собственное имя, неловко сорвавшееся с чужих губ, резонировало с глубинными чувствами, с нестираемыми коренными инстинктами. Капитан умело держал в узде, придерживая и натягивая поводья. Дилюка вело от этого, он забывался в чужих объятиях. Энергия перетекала из рук в руки, растворяясь по пути. Мастер неустанно впитывал новый образ любовника: его сожаления, горести, все недосказанности и тревоги. Поглощал как океан, в котором можно было утопить все. Даже Бога. Колебания капитана расшатали и его, скупого на такие тонкие эмоции, — несколько капель стекли по щекам, быстро стертые рукавом. Ему открылись без слов и долгих рассказов. Без стеснения и раздумий. Неудивительно, что такой рывок отнял все силы. Засыпая, Дилюк не думал, что снова сможет встретиться с кем-то во сне — все мысли вращались вокруг Кэйи. Но темнота под веками незаметно побелела, превращаясь в снег. И сквозь него, сквозь сияющее полотно метели проступал едва заметно чужой силуэт. Посиневший от холода и ослабший. И снова чувство близости предательски ударило под дых. — Пришёл день сказать «прощай». Души бедные ждёт рай, — просипела фигура. — Справиться со всем бы смог. Я — огонь, ты — уголёк, — уверенно ответил Дилюк, делая шаг вперед. Еще один. И еще. Незнакомец обернулся, медленно, болезненно. Он был похож на Кэйу, только оба глаза — синие. И кожа бледнее. Присмотревшись, мастер заметил болтавшийся на чужом бедре Глаз Бога с неизвестным символом. Человек слабо улыбнулся. — Пришло время отпускать — но на завтра всё опять. Дай надежду, дай покой. Дай свободу, дай мне сон, — хрипло сказал он. Дилюк не знал правил этой игры. Да и игры ли? Незнакомец прямо перед ним умирал на глазах, замерзая. — Дай мне право сказать «да». Будем биться — ты и я. Я все раны залечу. Залижу я боль твою. Я могу порвать со всем. Дай мне ночь — вновь будет день! Человек улыбнулся шире. Метель усиливалась. Ветер сбросил чужой капюшон и подхватил синие длинные волосы. Незнакомец рассмеялся, протягивая раскрытую ладонь. На ней, левитируя, вращались песочные часы. Красный песок почти закончил перетекать из верхней половины в нижнюю. — Люблю, — неожиданно подал голос человек. — Я так тебя люблю. Спасибо. Спасибо тебе, что пришла. Он снова рассмеялся, широко открытыми глазами будто впитывая образ Дилюка. Часы ускорили свое вращение, но даже это не задержало последнюю крупицу песка, и как только верхняя половина опустела, незнакомец с силой сжал ладонь в кулак. Все исчезло. Замело снегом. Даже чужой смех затих. Лишь холод пронизывал кости, хватаясь за них цепкими долговязыми руками. 85. Кэйа проснулся резко, как от выстрела. Дилюк рядом будто почуял его тревогу, во сне подгрëб капитана ближе к себе и сжал в объятиях. Сердце снова сжалось, несмотря на то, что капитан недавно выплакал, казалось, всю свою боль. Но больше всего беспокоил глаз. Он запульсировал лихорадочно, будто кто-то невидимыми пальцами сжимал глазное яблоко. Кэйа внезапно понял, что он будто светится изнутри. Наверняка, это была та самая «звëздная метка», о которой говорил посланник, и в таком случае боль должна была настораживать. Однако капитан чувствовал странное, противоестественное влечение, что-то внутри тянуло из кровати куда-то в сторону двери. Зов тяжело ударил в голову, поторапливая, и Кэйа сжал зубы, сползая с кровати. Тяжёлые объятия исчезли, и капитан вздрогнул от ночной прохлады. Однако, надевать рубашку не стал. Он, будто загипнотизипрованный, шагнул вперëд, а затем, будто повинуясь внезапному порыву, обернулся на мастера, который продолжал так же сладко спать. «Устал, наверное». Кэйа провëл пальцами по бледной щеке, прикусывая губу. Будто трогал последний раз — старался запомнить любимые черты, высечь их в памяти намертво. А затем, будто подавившись чувствами, отвернулся и сделал ещё несколько шагов к двери. Повернул ручку, выскальзывая в коридор. Дальний зал манил смутными очертаниями двери. Кэйа нашарил массивный набалдашник ручки, но дверь сама поддалась, открываясь с лëгким скрипом. Кэйа сделал ещë пару шагов, вглядываясь в сумрак — но различал только край письменного стола и зияющий вырез окна. Внезапно в углу послышался шорох. Кэйа будто очнулся от забвения, шарахнулся обратно к двери, но она на удивление плавно закрылась, щëлкая замком. Снова ловушка. Снова он бессилен перед странным влечением. — Это судьба, ваше высочество. Глубокий голос заставил вздрогнуть. Кэйа инстинктивно пошарил рукой по бедру, но меча не было. — Кто вы? Что вам нужно? — Успокойтесь, — на свет из тëмного угла шагнула мрачная фигура. Мужчина наклонил голову и демонстративно поднял руки на уровень плеч, — я лишь пришëл поговорить. Ваши коллеги бы не пустили меня сюда днëм, согласитесь. Так это его имел в виду странный посланник? — Я не могу взять в толк, зачем понадобилась такая сложная цепочка махинаций, чтобы связаться со мной. Достаточно было сразу сообщить, кто вы и зачем я вам понадобился. Если вы не преступники, вам нечего скрывать. Мужчина вздохнул, не меняя серьëзно-усталого выражения лица. — Что ж, я полагаю, вы уже догадываетесь об ответах на оба вопроса. Кэйа видел, что незнакомец прощупывает его, и сам прощупывал в ответ. Реакции дождаться не удалось. Он прошёл вглубь комнаты — его не схватили с первых же секунд, а значит целью действительно был разговор. — Вы слишком любите демонстрировать своë оружие, чтобы можно было не узнать характерный почерк. Давно агенты Каэнри’ах не появлялись в Мондштадте. Я думал, они оставят меня в покое. Мужчина поднял брови, и Кэйа насторожился. Он сказал что-то лишнее? — Что ж…это действительно вы, теперь я окончательно в том убедился. Незнакомец подошëл ближе, наклонился к лицу Кэйи, запуская ладонь в его волосы. — Что… Он не успел возмутиться. Повязка упала к ногам, демонстрируя глаз. Он светился, отбрасывая рубиновые отблески на грудь. Только сейчас Кэйа вспомнил, что на нëм нет рубашки, и поëжился, отбрасывая чужую руку. — Говорите, кто вы и зачем явились сюда. Я не намерен слышать о своём прошлом, для меня оно уже давно стало пройденным этапом. — Вы уверены? — вкрадчивый голос неожиданно испугал. То, что было связано с Каэнри’ах нельзя было назвать однозначным, понятным и безопасным. Однако мужчина выдохнул, с готовностью расправляя плечи. — Я бы хотел представиться вам раньше и при других обстоятельствах, господин Альберих, но другая возможность могла и не представиться. Меня зовут Дейнслейф. Придворный советник Каэнри’ах. Смутно знакомое чувство ударило в голову. Кэйа прищурился, выискивая в чертах чужого лица хоть что-то знакомое, однако дежавю оставалось лишь лëгким ощущением. — Очень странно…что же делает здесь ночью такой важный чиновник? Откуда вы меня знаете? — Как же мне вас не знать, — Дейнслейф, слегка поклонился, учтиво наклоняя голову, — ведь вы мой господин. Я всего лишь пришëл вернуть вас туда, где вы и должны быть. Накатила злость. Кэйа опëрся о стол, скрывая смятение на лице. Кто мог быть настолько влиятельным, чтобы управлять советником Каэнри’ах? Ответ лежал на ладони. — Перестаньте говорить загадками. Это уже не похоже на шутку. — Это не шутка и не розыгрыш. Дейнслейф оставался спокойным. Он отодвинул стул и сел, жестом приглашая Кэйу сделать то же самое. Неожиданно для себя он сел, не прерывая зрительного контакта с мужчиной. — Вы уже знаете всю правду, просто не осознаëте этого. Ваша родина не здесь, ваш долг не в Мондштадте. И ваш глаз тому подтверждение. Прошу вас, вспомните о том, какой страной вам предстоит управлять. Сколько жизней вам предстоит спасти. — Подожди. Кэйа хотел сказать это громко, прокричать, чтобы прекратить этот сумасшедший поток слов, но вышел лишь шëпот. — Ты хочешь сказать, — он быстро облизал губы, холодея, — что теперь я наследник? Дейнслейф кивнул, заглядывая в самую глубину глаз капитана. — Вы не просто наследник. Вы последний и единственный потомок, наша последняя надежда. Кэйа прикусил губу. Голова кружилась, а где-то в животе оседало тяжелое чувство вины. — Но разве у Каэнри’ах не должно быть других наследников? Король? Королева? — Все они мертвы, — глухо ответил Дейнслейф. Советник порывисто встал, подходя к окну и поворачиваясь спиной к капитану. — В Каэнри’ах хаос. С тех пор, как нашего архонта поглотила земля, мы были вынуждены скитаться в лабиринтах горы, строить заново целый мир из ничего. Наши технологии хороши, но строй слаб. Всë грозит рухнуть без твëрдой руки, без наследия. Наследники были слабы, алчны и завистливы, и они сами повинны в своей судьбе. Вот вот случится восстание, рабочие и крестьяне уже на пределе своего терпения. Они ждут предназначенного древними писаниями принца, чудесную и недосягаемую мечту. Кэйа поëжился, Дейнслейф отошëл от окна, взял рубашку из чистой стопки и накинул капитану на плечи. Тот в замешательстве застегнул пару пуговиц, а затем вздрогнул, осознавая. Это был не сон. Не галлюцинация. И эта версия событий была обоснована его собственным прошлым. — Даже если так… — Кэйа нахмурился, — Каэнри’ах больше не мой дом. Меня вырастил Крепус. Меня воспитал Мондштадт. У меня есть рыцарский долг. — И долг перед своей страной… — хотел было возразить Дейнслейф. — Я выплатил долг сполна! — рыкнул Кэйа, стукнув по столу. Сердце сдала острая боль. Он никогда не забудет отвращение и разочарование, с которым смотрел на него Дилюк. Никогда не забудет чувство вины. — Я сожалею, — советник накрыл своей ладонью руку капитана, несильно сжимая, — но ваша судьба связана с Каэнри’ах неразрывно. Есть ещë одна причина, по которой без вас я не могу вернуться обратно. Кэйа выдохнул, успокаиваясь. Всë это походило на бред. — Мы ждали этого много лет, — Дейнслейф снова зашагал по комнате, его плащ тихо шелестел в такт шагам, — наследник, который унаследует часть души архонта. Наследник, который будет похож на него. Который возродит былую мощь Каэнри’ах и поможет всем нам выжить в нашей собственной стране. — Стой…стой, — Кэйа упëрся ладонями в грудь мужчины, когда тот наклонился над ним, приподнимая за подбородок пальцами, чтобы посмотреть в глаза. — Это уже чересчур. Откуда ты знаешь, что это именно я? Я не чувствовал никаких… И он осëкся. Все эти видения. Песни во снах. Незнакомые и в то же время знакомые пещеры. Постоянное чувство дежа вю. — Вот видите… — Дейнслейф снова устало прикрыл глаза, кутаясь в плащ, — вы наверняка видели странные вещи во снах. Вы наверняка знаете, что всë, что я говорю — правда. — Нет…нет, я не могу, я правда… — в смятении забормотал капитан, отшатнувшись. Вплëл пальцы в волосы, снова разрываясь на две части. Совсем как тогда. Советник удручëнно опустил уголки губ, поняв, что переубедить Кэйу не получится. — Тогда у меня не остаëтся выбора. Прошу прощения, может быть немного неприятно. Кэйа опасливо отступил назад, но Дейнслейф не спешил доставать оружие. То, что он вынул из внутреннего кармана, было всего лишь ожерельем, которое поблескивало большим красным камнем. Он засветился, как только советник опять шагнул к Кэйе ближе. Тело снова пронзила резкая боль. Капитан задушенно вскрикнул, падая на колени. Зрение затуманилось. — Дай мне право сказать «да». Будем биться — ты и я. Я все раны залечу. Залижу я боль твою. Я могу порвать со всем. Дай мне ночь — вновь будет день! Девушка пела, сидя на камне и болтая ногами. Она засмеялась, и ветер раскидал по плечам алые локоны, обрамляющие смутно знакомое лицо. — Милый…возьми мою руку, — она протянула ладошку Кэйе, и тот, повинуясь неизвестному порыву, взял её в свою руку, целуя в середину ладони. Пара слезинок капнула на тëплую кожу. Внезапно будто что-то разбилось — призрачное зеркало испарилось, оставляя лишь холодные камни и синеватую, неестественно бледную кожу в руках Кэйи. Девушка будто уменьшилась, истощилась в его руках, пересохшие губы все тише и тише повторяли куплет заветной песни. — Милый…возьми мою руку, — прохрипела она, протягивая пальцы. Кэйа оторопело взял чужую руку, промерзая до пяток от ощущения ледяных мëртвых костей. От веяния смерти. — Сердце. Возьми моë сердце, — шептала она, и по иссохшим щекам текли слëзы. Кэйа вынырнул из видения, как из трясины. Оно не было похоже на предыдущие — смутные, туманные, овеянные тайной. Теперь картинки въедались в мозг намертво. Было понятно. — Это он. — Да, — сочувственно и медленно просмаковал Дейнслейф. — Архонт. — И его возлюбленная, — подхватил советник, — случилось непоправимое…душа архонта льда должна оставаться беспристрастной, во что бы то ни стало. Но он выбрал иной путь. Его возлюбленная погибла, замороженная силой своего любовника. Красивая, но такая печальная история. Дейнслейф встретился глазами с капитаном. — Часть его души в тебе. Его сила течëт по твоим венам и совсем скоро ты узнаешь истинный предел своих возможностей. Кэйа знал, куда это ведёт, но не хотел верить. — Хочешь ли ты ранить его? Хочешь ли, чтобы он медленно замерзал, чтобы его красные волосы покрывались льдом, а взгляд постепенно угасал? Капитан схватился за голову, зажмуриваясь. — Не говори такое. Не смей. — Но это правда. Советник мягко убрал руки капитана от его ушей, заставляя слушать. — Я понимаю твою боль. Однако нужно сделать выбор. Ты можешь подчиниться своим эгоистичным желаниям или спасти всех. Сразу. Одним своим решением. Кэйа не слышал. В его голове умирал Дилюк — хрип за хрипом, он задыхался, кричал его имя и бился в конвульсях, но не мог спастись. И Дейнслейф понял, что это последнее пëрышко на чаше весов. Внутри Кэйи что-то оборвалось и рухнуло вниз, погребая под собой последние несколько дней. Счастье оказалось иллюзией. Он снова должен был исполнить долг, чтобы спасти тех, кто ему дорог. — Сэр Дейнслейф. Тот вскинулся, уже предвкушая ответ. — Я готов отправляться. Советник улыбнулся уголком рта незаметно для своего принца. — Сию минуту, мой господин. Кэйа шагнул вперёд, не чувствуя ног. Внутри образовалась собственная маленькая бездна. Портал схлопнулся за их спинами, оставляя пустоту и сумрак. 86. Вьюга перед глазами, плотная и непроглядная, усиливалась, пока не заполонила все вокруг, даже крохотную неприкасаемую пустоту у кожи. Снег уже не был белым — потемнел, прилегая к векам. Холод вел по рукам, оглаживая, покалывая, обнимая и целуя за уши и щеки. Настоящая реальность, неприветливая, как и сам Дилюк, встретила пустотой под боком. Хотя мастер готов был поклясться, что Кэйа лежал рядом. «Может за водой вышел», — сонливо подумал Дилюк, садясь. Бдительность сбавлять было чревато — мастер последний раз зевнул и встал. Но Кэйи не было на кухне. В ванных не горели свечи. С каждой секундой сердце, тревожась, стучало все быстрее. Им, словно метрономом, Дилюк отмерял шаги. Он обошел все комнаты, заглянул даже в погреб, но капитана нигде не было. Злость на себя и возмущение безалаберностью местной «охраны» подходили к точке кипения, когда мастер дошел до периметра. — Капитан Кэйа пропал! — крикнул он в открытые двери. Джинн вяло обернулась со своего поста. Мастер рывком подхватил ее за воротник, подтягивая. — Ничего лучше я от Ордо Фавониус и не ожидал. Но хоть за своим капитаном могли бы уж и уследить, — зашипел он сквозь зубы. Алые глаза блестели злобой и сожалением из-под ресниц, — Караульте дом. И не смейте идти за мной. Дилюк оттолкнул магистра. Она открывала и закрывала рот, явно переваривая информацию. — Заботьтесь о своем городе, о своих возлюбленных и родных, — плюнул он, возвращаясь в поместье. — Раз уж вам плевать на вашего лучшего капитана, оставьте его мне. И не путайтесь под ногами. Она что-то кричала вслед, но Дилюк предпочëл не останавливаться. В кабинет ноги привели сами. Кулаки зачесались слишком сильно, и мастер не сдержался — ударил по крепкому дубовому столу со всей силой. Пнул ножку, скрипя зубами. Что-то внизу зацепилось за ботинок, отлетая в угол. Щурясь, Дилюк поднял с пола хорошо знакомую повязку. Кэйу украли. Он не мог уйти сам без такой важной вещи. И не мог снять ее перед кем бы то ни было. «Мы с ним лишь немного поговорим и он… Сам пойдет с нами». Пальцы скрипнули по натянутой ткани. Взгляд устало сфокусировался на маленьком камешке у стыка. А что если… Кэйа все же ушел по своей воле? Голова разрывалась смехом недавнего незнакомца. Его перебивал голос капитана. «Люк… Я не хочу снова тебя потерять». В уголках глаз предательски навернулись слезы. Мог ли он после таких слов просто взять и уйти? Что если его околдовали? Обманули? Взяли силой в конце концов? Простейшая головоломка, как уравнение с одним неизвестным, никак не решалась. Не хватало деталей, подробностей. Дилюк ведь даже не знал, куда Кэйу могли забрать. Глупо было полагать, что случайное ночное видение как-то могло быть связано с чем-то хоть сколько-нибудь настоящим, но от догадок было не избавиться. В такую версию помещался даже капитанский Глаз Бога. Повинуясь неведомому чувству внутри, Дилюк открыл окно, из которого была видна далëкая надменная гора. До ушей лавиной, снежным комом, отдаленным эхом докатился рокочущий смех. Будто он летел с самого пика. Это невозможно, мастер понимал. Но сердце рвалось туда, в горы. Даже если это были видения, они были точно связаны с Кэйей. Все кое-как вставало на свои места. Сердце уколола жалость — Дилюк ведь даже ни разу толком не успел сказать, что любит капитана. Сейчас Кэйу уже, возможно, четвертовали или пустили в расход или чего доброго… *** Лошадь капитана, Маслинка, взбрыкнула, стоило Дилюку взяться за поводья. Мастер предостерегающе потянул на себя уздечку. — Нам надо его спасти. Ты же хочешь еще раз увидеть своего хозяина живым? Лошадь покладисто фыркнула, склонив голову, позволяя легко запрыгнуть в седло. Видимо, капитан не врал, рассказывая «небылицы» о необычайном интеллекте лошадей. Слегка пришпорив бока, мастер почувствовал, как перекатились плотные мышцы прямо под ним. Ветер привычно растрепал волосы. «Держись, Кэйа. Я уже в пути». Надежды было мало, шанс удачного исхода болтался около нуля. Все же Драконий Хребет был размером с весь округ Монда. И это только в площади основания. Рассчитывать на «чувство» было глупо, опрометчиво, неразумно. Но ничего другого у Дилюка не оставалось, и это острой болью пронизывало сердце. Беспомощность сдавливала внутренности не хуже руинного стража.