Полёт сквозь Изнанку

Дождь глухо ударялся о стекло высокого полуовального окна в небольшой уютной комнате, заранее приготовленной предусмотрительной Беренильдой для любимого племянника и его жены. Помещение преобладало в исключительно светлых оттенках стен и немногочисленной мебели, на вершине высокого потолка на глазах вырастала большая изысканная люстра, сплошь сверкающая мириадами драгоценных камней. Среди всепоглащающего минимализма, она мозолила глаза и сильно напрягала самого Торна. Мужчина с лёгкой неохотой, отнюдь ему несвойственной, слегка приоткрыл занавес век, обрамлённых длинными светлыми ресницами. Под ними, как под кисточками защищающей от чужих глаз драгоценности ткани, засеребрились две светло-серые радужки. Зауженные зрачки невольно ожесточали взгляд, превращая их вид в ощущение блеска острого меча, рассекаемого кем-то в воздухе. Вены, выступающие на бледных тонких руках, приятно пульсировали, светлая чёлка спала на лицо, а выцвевшая льняная рубашка молочного цвета была расстёгнута примерно до уровня яремной ямки. Находившейся в состоянии липкого экстаза от осознания места, где он сейчас находиться, он явно выглядел совершенно не угрожающе. Это было даже не облегчение — немой крик на два голоса. Пусть он и не совсем дома, но при этом находящийся в своём мире, с живыми и здоровыми родными ему людьми, с самым важным человеком в его жизни. В сердце бушевало невероятное тёплое чувство, готовое буквально сжечь его в белый пепел, чувство того, что всё минувшее практически позади. Что это? Счастье? Мужчина плохо понимал это понятие. Чаще всего, что касалось морального, не физического, он не мог осознать, ощутить, понять происхождение. Оно было непостижимо далеко, где-то на краю. И Торн не мог посетить это место, он должен понять сам. Ответ был близок и безаппелляционен.

Да. Это — счастье.

Счастье, оно, видимо, для каждого своё, слишком неосязаемо. Пока его не прочувствоваешь, не поймёшь, что это. И это слегка удивляло мужчину, но при этом поражало число тех чувств и ощущений, что он пока не ощутил, не опробовал. Если сравнить его со своей женой, выросшей в совсем иных условиях, то Торн, в отличие от первой, достаточно хорошо мог понимать и глубоко осознавать такие понятия, как жестокость, гнев, зависть, ревность и бесчеловечность, но при этом он не имел желания полного её посвящения в эти ужасные термины. Она сделала для него настолько дорогое, бесценное и…красивое (Торн почесал в затылке, хоть и особо понимал, почему люди делают эти движения во время озадаченности) чувство. Да, он любил свою тётку, сильно любил, был привязан к ней, как якорь на морском дне, но при этом, любовь Офелии и к Офелии были несколько разными понятиями. Эти незабываемые ощущения: порывы ревности, совершенно другой в его понимании, трепеты сердца и незабываемое чувство экстаза.

И это всё открыла в нём маленькая неуклюжая чтица с Анимы.

Порой он представлял их общих детей, даже с полным принятием её бесплодности. Кудрявая близорукая женщина заменила ему весь мир, сдвинула с плана все исчисления и протоколы. Он готов был пойти за ней в любую точку света, лишь бы только быть, всего лишь быть с ней рядом. Торн и без понятий эстетики принимал её невероятную красоту. Лишь её образ хоть на мгновение мелькал в голове, он забывал обо всём на свете.

Как и сейчас.

Собрав волю в кулак, он резко встал с кровати и под поскрипывание нового ножного аппарата, полностью идентичного предыдущему (Ржавые останки прошлого развались прямо на глазах у Беренильды), добрался до небольшого стола из светлого дерева. На нём аккуратно были разложены различные документы, свитки, книги и папки, которые мужчина в спешке разложил с ужасным ощущением утомлённости, давно его не посещаемой. Оперевшись рукой, Торн склонился над раскрытыми рукописями. Мужчина осторожно проводил костлявым указательным пальцем по строке, одними только губами повторяя прочитанное, хотя понимал, что и так запомнит прочитанное, даже не особо акцентируя внимание на тексте. Но прямо сейчас его охватывало ощущение, что он всё-таки пропустил что-то важное, напрочь забыл.

Торн верил в теорию существования Матрицы, но не думал, что столкнётся с ней лицом к лицу подобным образом

.

Как он мог упустить то, что было с ним бок о бок столько времени и как туда попал?

Всё ещё обдумывая сложившуюся ситуацию, мужчина не глядя повозил рукой по столу и сгрёб парочку исследований: его, Офелии и выкраденные бумаги из Центра Девиаций. Взяв их под мышку, Торн направился на лоджию, принадлежавшую сразу двум комнатам. Открыв низкую застеклённую дверь, он, сильно нагнувшись, ступил на тёмный деревянный пол. В углах небольшого по размерам помещения засверкали на только что показавшемся солнце золотые листики — имитация плюща. Мужчина присел на кресло-качалку, полностью удовлетворявшее его размеры. Плавно покачиваясь в сидении, Торн сосредоточил внимание на стекающей по стеклу капле. Один сантиметр в длину, пять миллиметров в ширину, форма миндалевидная… Отложив бумаги на маленький журнальный столик рядом, мужчина сложил руки в замок, разместив их чётко по линии пазушной кости, и, отвлёкшись от неимевшей больше параметров капли, посмотрел вдаль: на Мемориал, Дружную семью, зажёгшей огни в начавшихся сумерках. Солнце почти зашло за линию заката, оставляя алые отблески на тонких бледных руках мужчины. Как вдруг Торн ощутил чьё-то лёгкое прикосновение к его плечу. Вздрогнув, он резко развернулся.

И увидел обеспокоенное лицо тётки.

Её гладкое бледное лицо сейчас не украшали игривые ямочки от яркой медовой улыбки, на щеках не играл былой румянец, а большие голубые глаза охватила неведомая печаль. Женщина слегка приподняла светлые брови, ранее сдвинутые к переносице, и очень тихо, как будто только для себя, произнесла:

— Моя компания обременяет тебя, так ведь? — и вперилась в него донельзя тяжёлым взглядом.

Практически никто, кроме самого Торна не мог наблюдать её такую: хмурую, без широкой дружелюбной улыбки на лице, умеющую злиться и обижаться. Общество никогда не наблюдала настоящую личину главной фаворитки Фарука — все настоящие, живые эмоции были скрыты за семью печатями под невидимой никому маской. Но таково было правило двора: только лучезарная улыбка и ничего более. Увы, не улыбаться могут позволить себе лишь обычные люди. Все они — чёрствые, противные эгоисты. Все эти люди вызывали у Торна лишь отвращение.

Ведь не любили его именно за «живой» нрав.

Живой и справедливый.

Он вновь увидел перед собой её лицо. Её глаза. Печальные глаза. Осознав, что слегка отвлёкся, Торн прочистил горло и поднял всё ещё сцепленные в замок руки к лицу.

 — Нет.

Он сказал это отнюдь не громко, но голос эхом раздался по лоджии, глухо ударяясь о её стены.

— Тогда почему ты не осмелился послать мне хотя-бы маленькую весточку! — в её словах отдавалась горечь с небольшим привкусом железа. — Я…я всё понимаю, хоть и знаю, что в твоих суждениях не пойму никогда. Но почему я имела права осведомиться даже о том, что ты хотя-бы жив. Значит, для тебя я имею не настолько большое значение что-бы…

Женщина не успела договорить: её накрыла кромешная темнота и лишь учащённый стук сердца племянника дал понять, где она находиться. Сильнее прильнув к груди Торна, Беренильда впилась краем лица в сильно торчащие рёбра.

— Они тебя кормили?..

Женщина даже не совсем говорила: слегка двигала губами, но Торн понял-бы её и без более высоких тональностей. Данный вопрос тётка безапелляционно задавала при каждой их встрече после относительно долгой разлуки. Но сейчас ситуация слегка поменялась: он отсутствовал не три недели, а три года. Поэтому ответ должен соответствовать этому сроку:

— Каждый день, без перерывов, опозданий и выходных они приносили мне еду. И ты значишь для меня в разы больше, чем срок её доставки. Даже более чем, — он, задумавшись, потёр гладко выбритый подбородок, а потом добавил — И именно поэтому я не стал пытаться каким-либо образом связываться с тобой, чтобы ни одна тварь не коснулась тебя.

Ответа он не услышал. Беренильда лишь обвила тонкими бледными руками его тощий торс и тихо, практически без всхлипов и каких-либо подвываний, заплакала. Мужчина понял это, когда рубашка прилипла к коже от излишней влаги, как раз в том месте где была прижата тётка. Её слеза скатилась вниз, на рубеже ремня и льняной ткани он словил её кончиками пальцев и сжал в чуть подрагивающем кулаке. Конечности мужчины в мгновение затряслись, как при судороге, тусклые пряди выбились из тесной причёски, ниспадая на влажный высокий лоб, а зубы начали оттанцовывать чечётку. Всё тело как будто сжалось в невидимый кокон наравне с сердцем, которое словно кинули на землю и хорошенько растоптали. Он получал много ран, об этом хорошо свидетельствовали ярко выраженные шрамы на лице и теле. Но эта рана… Она не кровоточит, её не зашить и не обработать перекисью, она не снаружи, она внутри и боль от неё отдаётся по всему телу этой судорогой, а где-то в самом укромном месте его тела метко атакует в сердце. Он довёл эту женщину до слёз, ту самую женщину, что когда-то спасла его, взяла под своё крыло и её разгульный образ жизни всего лишь мятая обложка её образа. Образа женщины и матери, не фаворитки Фарука, не дамы при дворе. Настоящей Беренильды. Он хотел сделать как лучше, но только ранил её намного глубже, далеко не когтями. И он поклялся дважды: он искупит свой долг перед тёткой. Любым способом и любыми жертвами, даже если… — Торн… М-мальчик мой… — осторожно позвала его Беренильда. В кромешной тишине, её голос отдавался гулким эхом в барабанных перепонках и отвлёк Торна от былых мыслей. И мёртвой хваткой он схватил бледный подбородок тётки. Женщина, вздрогнув от неожиданности, замерла, лишь иногда протяжно вздыхая. Крупные горошины слёз скрывали томный взгляд мужчины, а впалые щёки поблёскивали красными отблесками закатного солнца от влаги. Лимфоузлы Беренильды слабо пульсировали под аккуратно скользящими подушечками пальцев Торна. Лицо тётки отдавало совершенным спокойствием: губы не дрожали, сердцебиение восстановило привычный ритм, брови были слегка приподняты, но в бездонных голубых глаз застрял всё тот-же немой вопрос, что и прежде. Последние тонкие струйки слёз скатились по щекам мужчины и упали с лица в небытие. Руки резко спали с прежнего местонахождения, словно их владелец прямо сейчас ушёл на тот свет. Торн как-будто потерял возможность говорить. Вроде бы он и сам понимал, что был совершенно прав, стараясь не подтвергать тётку опасности, но при этом ощущал на себе сильную вину, очень тяжёлую, сильно давящую на него. Он должен продолжать гнуть свою линию, а не оправдываться из-за её прихоти полного непонимания ситуации, которая на то время складывалась. Стараясь сгладить неловкое молчание, Торн начал судорожно потирать веки и сглатывать слюну в попытках связать слова и наконец заговорить. Только о чём? Он даже понятия не имел, что сейчас скажет. Мужчина просто запутался в сети своей двуличности. Грозный интендант, всегда безапелляционно выражающий своё мнение и мысли и любящий племянник, который не может нормально переносить слёзы родного ему человека, который сделал для него очень многое и которому бесконечно был благодарен. Её негативные эмоции сейчас выглядели, как манипуляция. Мелко подрагивая, Торн начал аккуратно водить по её щекам невидимые узоры, уже просто в попытках успокоить самого себя. И только сейчас он встретился с испуганным взглядом тётки. Женщина, словно ледышка, застыла в неком отчаянии и непостижимом страхе. Стихийно мужчина почувствовал, как она судорожно сжала его руку и, отводя от своего лица, упорно вперилась в него донельзя грозным взглядом. В глазах метали молнии, бьющие прямо по сердцу. Примерно в районе щитовидной железы разразились непонятные и достаточно неприятные ощущения: так иногда происходит, когда человека настигает чувство сильного страха, смущения или безысходности. — Торн! — всхлипывая, женщина перешла на крики. Руку мужчины она так и не отпустила: при длительном сильном сжатии она приобрела бледно-синий оттенок. У Торна разболелась голова, перед глазами моментами всплывала кромешная темнота. Ему словно перекрыли кислород. Отрывками он слышал ужасающие вскрики тётки. Руку отпустили, но состояние не улучшалось. Его как-будто опустили под воду. Где-то синим отливает небо на поверхности. На воду всплывают пузырьки. А он опускается всё дальше. Дальше…