Полёт сквозь Изнанку

Протяжно скрипя, знакомая старая дверь из светлого дерева слегка приоткрылась. Яркий свет из настежь открытого окна в палате осветил прежний полумрак коридора и узкое бледное лицо новоявленного посетителя. Длинные костлявые пальцы подрагивали, намертво вцепившись в позолоченную дверную ручку, а сердце учащённо билось, отдаваясь в висках. В попытках успокоиться, мужчина глубоко вдохнул свежий воздух разгулявшегося по помещению сквозника и прикрыл зрачки под пеленой длинных белых ресниц. Одна минута, тридцать пять секунд. Он выдохнул так-же глубоко, как и вдохнул, словно занавес, веки раскрылись, открыв взору танец пылинок, взмывших под потолок от сильного порыва воздуха. Будь этот человек схож с теми наивными людишками, просто оценивающими этот мир и окружавшими его повсюду, он бы счёл это красивым… Надо идти. Рука, будто парализованная, слетела с ручки, а в разум вернулась былая ясность и неспособность на некое понятие о нерешимости. Все его действия вновь резки и безапелляционны. Так было есть и будет. И с этим напутствием Торн широкими шагами вошел в палату. Помещение представляло собой маленькую комнатку в светлых тонах со скудной обстановкой, которая отнюдь не удручала особу, проводившую здесь всё своё свободное от процедур время. Деревянная кровать и… по-сути, больше ничего тут и не было (да и вряд-ли поместилось). Тёмный паркет палаты при первых шаге мужчины по нему глухо поскрипывал, словно оповещая хозяйку о прибытии гостя. Торн старался особо не сосредотачиваться на каких-либо деталях здесь, чтобы не забивать разум новыми исчислениями и полностью погрузиться во внимание женщины, к которой он пришёл. Её лечащий врач рекомендовал полностью сосредотачивать сознание на ней во время встреч, чтобы полностью привлечь внимание на себе. Конечно, мужчина мог и так выстроить данную логическую цепочку, так как подобная модель поведения важна и с обычным человеком, пусть не совсем таким, как она. Неожиданно по палате эхом раздался гулкий удар об пол. Не сдержавшись, светло серый, практически белый режущий у обычных людей душу взгляд, словно поскользнувшись на мыльном полу, резко переместился на небольшую куклу, явно повидавшую виды. Запачканную в грязи, со спутанными тёмными локонами, когда-то обрамлявшими её круглое конопатое личико, оторванными накладными ресницами и склеинными малярным скотчем разбитыми очками прямоугольной формы. Чуть ли не на маленькой тонкой ниточке на изящном тельце держалось скромное старомодное платье в пол. Неожиданно его ударило смутное ощущение дежавю. Как-будто когда-то, возможно мельком, видел похожую девушку. Сердце вдруг ёкнуло в непонятной смутной… радости? Стараясь не забывать цель своего прибытия, Торн аккуратно отошёл от размышлений и, словно пытаясь зацепиться когтями за нервный канал для последующей атаки, полностью сосредоточил на ней острый, как стальной нож взгляд. Предварительно прокашлившись, он сухим голосом произнёс слова, которые сдерживался, чтобы не проглатывать от непонимания, зачем и для кого их говорит, но при этом очень нужные для него сейчас (и, наверное, для неё тоже). Здравствуй, мама… Торн достаточно сильно удивился, когда понял, насколько легко слетели с языка эти, вроде бы простые слова, но так и недосказанные: предательски сбавляя тон, он перешёл в конце на хриплый шепот и оборвавшись на последнем слоге. Мужчина зажмурился и, сложив брови домиком, шумно хлебнул слюну, чтобы сдавить подступивший к горлу комок. Это слово всегда давалось ему с трудом. Не мать, не матушка и прочие однокоренные слова, а именно мама. Та форма, которой он никогда не пользовался и которой эта женщина, раздувающая сейчас ноздри, словно от волнения, по-сути ни коем разом не заслуживала. Мама — это что-то очень дорогое, не имеющие цены вовсе, что-то, что заставляет трепетать сердце в смутной радости и неистерпимом желании вновь увидеть это наипрекраснейшее лицо, заглянуть в бездонные глаза и зарыться в волосы. Другие слова как-то смутно терялись в его обозрении. Самого его, вероятно, никогда не назовут «папой», что его совершенно не терзало, ни одна женщина не позволит ему украсть своё сердце и он это понимал, понимал и не строил иллюзий вокруг себя. Женщина пыталась согнуться, в попытке поднять упавшую игрушку и вдруг начала опасливо раскачиваться, грозя с минуты на минуту рухнуть на пол. Торн безапелляционно рванул к ней и, схватившись за слегка розоватые плечи, рывком вернул её в изначальное положение, протянув подхваченную одновременно с ней куклу. Он вмиг вспомнил, кого она ему напомнила, увидев белую чёрточку на щеке. Дрожащая рука с синеющимися на запястье венами приняла игрушку и засунула её в карман простого белого платья с неровно прошитыми краями, (Сильно мозолящими Торну взгляд.) застыв в любопытном взгляде, свойственному маленьким детям. Пусть и выглядело со стороны это безобидно, но мужчина ощущал себя так, словно на него навели дуло пистолета. Ему казалось, что она сейчас будет выпрашивать у него все достижения, скопившееся за оставшуюся жизнь и снова сравнивать с ненавистным Арчибальдом, вновь застыв в неимоверном экстазе, и с лучистыми глазами рассказывать о его новых достижениях. Словно и сейчас была абсолютно здорова… И на полувздохе Торн неожиданно выдавил: Я влюбился… Сейчас его бросало то в жар, то в холод. Шея покрылась пунцовыми пятнами, а в горле вмиг образовалась пустыня. Он, словно выжатый лимон, обмяк, медленно распластав конечности на неожиданно появившейся в пространстве кровати. А потом ме-едленно приоткрыл занавес белых ресниц… Внезапно он обнаружил себя на коленях у Офелии, перебирающей в руках пряди светлых волос, распластавшихся по разгорячившемуся от ладоней девушки бледному лицу. Склонившись, слегка спадающие на лицо очертания кудряшей ложились на лицо красивыми тенями с синеватым отливом, немного спущенные длинные ресницы скрывали томный взгляд карих глаз, кончик аккуратного носа слегка смещался под небольшим напором…деревянного протеза, скрепленного маленькими винтиками. Вероятнее всего, конструкция работала посредством анимизма Офелии, так как «пальцы» иногда начинали выполнять нестандартные для выполнения указанных хозяином действий движения. Слегка покусывая пухлые обветренные губы, она шептала еле уловимые Торном слова и поглаживала его по голове, практически не прикасаясь пальцами, с явной боязнью запутать их в волосах или же вызвать у него неприятные ощущения. И словно специально не замечала его приоткрытых глаз и выровнявшегося дыхания. Слегка пошатывающейся, обмякшей рукой он дотянулся до на удивление холодного запястья девушки, накрыл ладонью потеплевшие костяшки и вмиг выступившие вены, сплетённые в причудливый узор. Офелия вздрогнула, покрывшись немногочисленными пятнами багрянца и издав что-то вроде короткого тоненького аха. Пухлые алые губы приоткрылись бутоном нежной молодой розы и, словно капельки росы, под опавшим в определённом направлении, ярким утренним лучом солнца, засветились маленькие капельки крови на нижней губе — последствия обкусывания. Внутри него ярким пламенем вспыхнул неведомый пожар потушить который он был не в состоянии, язычки невидимого пламени касались рта. Он возжелал губы девушки так, будто всю жизнь страдал вечным голодом. Офелия уже давно пришла в себя. Опустив кончики рта и полностью восстановив дыхание, она снова безмятежно сидела на диване, но уже полностью подарив взор Торну. — Офелия… — только и смог выдавить он, ещё не совсем вспомнивший такой навык, как речь. Его слова были наполнены чашей небывалого восхищения, словно он наблюдал не собственную жену, а нарушение физических законов. — Да, Торн… Её голос был мягок и плавно слетал с языка, подобно полёту маленького пёрышка, вылетевшего их подушки. После этого немногословного, но имевшего намного больший, чем иногда бывает в противоположном случае смысл. Неземной, из целого составляющего скрытых смыслов, подлежащих понимаю только им обоим. И сорвать эту связь не могло… — Торн, мальчик мой, наконец-то ты очнулся! Офелия, дитя моё, могу только догадываться, каково мнение вашей матери, но собирайте вещи, мы возвращаемся на Полюс!