On Bradbury street

Ви кажется, что он привык к неожиданностям, приходя на Брэдбери-стрит. Даже, пожалуй, ожидает их. Магазинчик Мисти набит забытыми сокровищами и тайнами, которые она охотно рассказывает желающему слушать. Появляются и исчезают со стен маски с вытянутыми глазами, расписанные веера, ловцы снов, мертвые бабочки и цветные перья. На стойке возникает цветок. Не пластиковый или голографический, а самый настоящий, живой. Довольно потрепанный, с грустно поникшими листьями, но Мисти смотрит с таким восторгом, словно Джеки не выкопал его где-то в пустошах, повинуясь внезапному романтическому порыву, а магическим пассом прорастил прямо из потертых плиток пола. – Ему нужно только немного любви, детка, – авторитетно заявляет Джеки. – Нам всем нужно немного любви. – Соглашается Мисти. И почему-то смотрит на Ви – долгим, пронзительным взглядом. Он торопится уйти, думая, что они хотят остаться наедине, но вместо того, чтобы выбраться на улицу, долго бродит по двору, как между двух огней, не решаясь ни вернуться в магазин, ни пройти знакомой дорогой в подвал. Наконец, уходит торопливыми шагами, в совершенном смятении. И зачем только Мисти напомнила? Почти ведь научился с этим жить. Почти привык сдерживать приступы щемящей нежности, накатывающие внезапно, но, вот совпадение, всегда где-то в районе Брэдбери-стрит. В его следующий приход побеги уже деловито оплетают деревянную балку над стойкой, тянутся к окну, и в них столько жажды жизни, что можно позавидовать. Ви неверяще касается тугих зеленых побегов и хрупких бледных лепестков, а Мисти улыбается той безмятежной, немного отстраненной улыбкой, с которой умеет заглядывать в самую душу. Но на этот раз она только невесомо прикасается к его плечу и произносит: – Виктор тебя ждет. Ви кажется, что он привык к неожиданностям на Брэдбери-стрит. Привык к безумному Гэри, к подросткам, хвастающим неумелым паркуром, к желтоглазой кошке, что снисходительно мурлыкает, когда он пытается приласкать или покормить ее. Но всякий раз находится что-то новое. Сегодня вот – радиоприемник. Шипит и потрескивает в эфире блюзовая радиостанция, и глубокий голос Виктора вплетается в мелодию, подхватывает пробивающиеся сквозь помехи строчки. Ви намеренно громко грохочет дверной решеткой, обозначая свое присутствие и не желая смутить Виктора. Ви находит пение довольно личным занятием. Но Виктор только привычно приветствует его мягкой улыбкой и жестом приглашает на кресло. Громоздкие радиоприемники, которые так любят уличные банды, обычно дико раздражают – хрипящие чудовища, изрыгающие однообразный безвкусный рэп поверх помех и заглушающие крики жертв. Но сейчас – приглушенное потрескивание и музыка наполняют мягкую полутьму клиники, делая ее… уютной? Ви не может подобрать слово. Вытягивается на кресле и прикрывает глаза, позволяя музыке проникнуть под кожу вместе с иглами инъектора. Под закрытыми веками оптика бликует, размытые пятна перетекают одно в другое, и от этого кажется, что пространство вокруг мерно покачивается. Негромко, привычно позвякивают инструменты, музыка заглушает все прочие звуки. Ви представляет, что мир за пределами клиники, нет, ближе – за кругом света от операционной лампы – растворился. Ничего не существует. Это одна из его любимых фантазий. В ней только он и Виктор. И всё время мира. Наверное, он уплывает слишком далеко – не сразу замечает, что Виктор всё настойчивее трясет его за плечо. – Лучший комплимент работе рипердока – засыпающий от его манипуляций пациент, – пытается пошутить Ви, сонно моргая. Виктор одобрительно кивает. – Взгляни, – предлагает он, протягивая зеркало, – есть еще над чем потрудиться, такую объемную работу лучше делить на два сеанса. – Это что, самая длинная фраза, которую ты сказал за сегодня? – Это тоже планировалось как шутка, но Ви вдруг понимает, что угодил в суть. Обычно Виктор разговаривал с ним во время сеанса, рассказывал какие-то истории или расспрашивал, что нового в городе. Но сегодня он не проронил ни слова. – Тебе надо было молчать, так что я присоединился. – Отговаривается Виктор. Вот только Ви замечает, как он отводит глаза: темные очки обычно скрывают это, но сейчас свет лампы подсвечивает его лицо сбоку. Молчать, да. Ви берет зеркало. Не вглядываясь, проводит пальцами по свежим хромовым линиям на горле – они отзываются почти неприятно. Непринадлежаще. Наверное, это от анестезии. Вдруг всё кажется чужим – незнакомая музыка, суховатая прохлада подвала, молчаливый, отстраненный Виктор. И это пугает до сжавшегося горла. Он лихорадочно перебирает в памяти их предыдущие встречи. Виктор не раз говорил, что Ви перегибает палку с подначками. Неужели он все же сморозил какую-то непростительную тупость? Но ничего особенного не вспоминается. На прошлом сеансе Виктор с привычным оживлением расспрашивал его о контрабанде медикаментов в Кабуки, и всё было… нормально? Ви сглатывает и, решившись, спрашивает прямо: – Я что-то сделал не так? – О чем ты, малыш? – Кажется, искренне удивляется Виктор. – Хм, так, ни о чем, – Ви сбит с толку. – Эм-м, до встречи завтра. И уже дома вспоминает прошлую диагностику: как Виктор, проверяя оптику, вдруг проводит пальцами по его щеке – слишком интимным, не медицинским жестом. Прижимает ладонь к скуле, будто бы для того, чтобы удержать голову Ви в правильном положении, хотя в этом вовсе нет необходимости… И еще что-то, из более раннего – Виктор ободряюще касается его плеча, мягко массирует, расслабляя мышцы, прежде чем вправить вывихнутую руку. Виктор благодарно улыбается, когда он приносит обед – всего лишь китайская еда в коробочках, не тянет на звезду Мишлена, зато Ви удается в кои-то веки выманить его из подвала на крышу. Они устраиваются на плетеных стульях, смотрят на город внизу, едят и болтают о какой-то ерунде. Виктор вдруг начинает рассказывать, каким был вид с этой крыши давным-давно, в его юности, увлеченно указывая рукой с зажатыми палочками на здания и дороги. И впервые не прибавляет к этому что-то вроде: «Хотя кому интересно слушать такого замшелого старика, как я». Виктор снимает очки после напряженной работы, и лишенные привычной защиты глаза кажутся такими родными. Виктор оперирует Джеки – напряженная выдалась ночка, хотя Ви отделался легко. Мисти спит рядом на стуле, измученная переживаниями, и Виктор возмущенно шипит, когда Ви тянется разбудить ее. Тогда Ви встает у него за спиной, сам подает инструменты и накладывает повязки. Первым замечает, как у Виктора начинают трястись руки, когда действие противосудорожного заканчивается, протягивает инъектор. Виктор накрывает его руку своей, Ви чувствует, как она дрожит, и, преодолев страх навредить, сам прижимает инъектор к коже. Давит на поршень и, поддавшись порыву, гладит его предплечье, расцвеченное темными пятнами синяков. А Виктор невзначай упирается головой ему в плечо – как будто чтобы переждать головокружение. Ви с каким-то злорадством думает: «что я сделал не так?»