On Bradbury street

Назавтра всё кажется почти нормальным. По крайней мере, Виктор с ним здоровается и даже спрашивает что-то о делах. Но вопрос кажется нарочитым, заданным специально, как и другие его реплики – Виктор тщательно вымеряет каждое слово, как дозу лекарства. И опять отводит глаза. Ви чудится в этом какое-то обвинение. Словно это он надавил слишком сильно, влез в душу – и теперь бьется в глухую стену отчуждения. Как будто он это заслужил. Они оба молчат. Ви снова нельзя говорить, и Виктор, очевидно, пользуется этим, чтобы избегать расспросов. Радио молчит тоже. Подвал кажется выстуженным, Ви не удивился бы, увидев изморозь в темных углах. Сегодня Виктор работает с точечным местным обезболиванием – и короткие жалящие инъекции вдоль шеи кажутся следами его пронзительно-холодного взгляда. В очередной раз Ви вздрагивает, не столько от боли, сколько от рвущихся наружу вопросов. Самых простых и нелепых: «Что случилось?», «За что ты так со мной?» – Неприятно, знаю. – Успокаивающе бормочет Виктор и касается пальцами ниже места укола. Почти ласково. Почти как раньше. Ви прикусывает щёку изнутри, чтобы не выпалить что-нибудь саркастическое. «Ты знаешь другое! Ты видишь меня насквозь! Почему бы не сказать об этом вслух?!» В горле рождается новый звук, протест и против этого показного внимания, и этого опустошающего молчания. Забота Виктора разъедает хуже кислоты, но Ви упрямо сжимает зубы, давит звук в зародыше. Стыдится самого себя. Жалкий. Какой же он жалкий. Пытка молчанием всё же подходит к концу. Снова толком не взглянув в зеркало, Ви кивком отправляет перевод. А ведь он так хотел этот имплант, копил несколько недель, чтобы взять сразу третье поколение (и поставить именно у Виктора, конечно). Сейчас ему все равно. Он хочет – уйти отсюда... и никогда не уходить. И все же он сползает с кресла. Даже находит силы сделать шаг из освещенного лампой круга, и темнота готова принять его, прежде чем выпустить к свету и отвращению улицы. Только он больше не выдерживает. Разворачивается, зажмурившись, как перед прыжком в воду, рвано выдыхает и вжимается лбом между лопаток Виктора. «Я твой. Делай с этим, что хочешь». Он не уверен, что не произнес это вслух. Чувствует, как напрягаются мышцы под рубашкой – и как они расслабляются. Виктор позволяет обнять себя. Позволяет придвинуться ближе. Позволяет затем стоять, не шевелясь. Не отталкивает – так долго, что Ви начинает надеяться. Но не делает никакого движения навстречу. Опускает голову, произносит почти неслышно: – Винсент. И от этого ударяет куда-то в солнечное сплетение, по ощущениям – отбрасывает назад, к стене. Но в реальности Ви просто размыкает руки и отступает. Виктор остается стоять спиной к нему. Всё видит. Всё понимает. Ничего не сделает. Это хуже всего. Ви бормочет в эту спину что-то вроде: «Ну, увидимся». Вываливается на шумную улицу, тут же ввязывается в какую-то потасовку: кулаки чешутся объяснить кому-то несправедливость мира. Плохо вооруженная уличная шваль этого хотя бы заслуживает. Ну как, лучше, Ви? Чувствуешь себя героем в сияющих доспехах? Здорово было бы напиться, вдоль улицы зазывно мигают неоновые вывески, но он принимает худшее из решений: заваливается в квартиру, набрав гору химозных полуфабрикатов в автомате, и проводит остаток вечера, бездумно перещелкивая каналы, в неприятной компании себя самого.

***

В конце концов, у него получается с этим смириться. Вернее, у него получается хорошо врать себе о смирении. На одном человеке свет клином не сходится. Мысли об этом человеке, впрочем, продолжают саднить, как плохо прижившийся имплант, но Ви надеется на время – единственное лекарство, что у него есть. Надо просто перетерпеть. Забить дни делами и планами, надрать чью-то богатую задницу, взгреть контрабандистов, наведаться в подпольный бойцовский клуб и дать себе волю. Неожиданно найти в этом отдушину. Прийти туда снова. И снова. (Тренер в восторге – Ви прет как танк, не различая ни боли, ни усталости, и порой нагибает трех бойцов за вечер.) Возвращаться домой, видеть в зеркале свою потрепанную рожу и повторять: надо просто перетерпеть. Это пройдет. Не проходит. А главное: все вокруг уверены, что у него всё круто. Просто за-е-бись. Джеки при встрече хлопает по плечу мощной лапищей и восхищенно восклицает: «Зверь! Чемпион! Машина для убийства!» Всецело одобряет бойцовскую карьеру и всегда рад выпить за победителя. Его не смущает, что сам победитель заказывает лимонад. Ви даже немного благодарен клубу за это – перед боем напиваться нельзя, и регулярные драки не дают ему сорваться. Уйти в пьяный загул от любви – что может быть омерзительнее? А так – все им гордятся. Мама Уэллс повесила в баре плакат с его суровой мордой, утверждает, что это работает едва ли не лучше дежурного вышибалы. Вместе с успехом приходят деньги, Ви даже начинает задумываться о том, чтобы снять жилье получше, но всё не решается покинуть окрестности Брэдбери-стрит. Слава. Адреналин. Гостеприимно распахивающиеся двери. Он может стать восходящей звездой. Он не хочет открывать глаза по утрам.

***

Он подставляется под удар на следующем поединке – но, пожалуй, слишком демонстративно, и противник, вместо того, чтобы атаковать, уходит в еще более глухую оборону. Это приятно щекочет самолюбие – от Ви ожидают неприятностей. И это же рождает удушливую волну стыда. Так дезертир целится себе в ладонь, надеясь, что пуля повредит имплант, и он окажется в безопасности тылового госпиталя. Таких умников потом бросают в самое пекло. Заканчивая бой, Ви представляет, что проиграл. Представляет разбитую оптику, сочувственные возгласы фанатов, долгую дорогу до клиники, знакомый изгиб риперского кресла. И уходит с ринга под гром аплодисментов. Звонок Виктора застает его в машине. Ви холодеет: звонки от друзей прочно ассоциируются у него с большими проблемами. Никто не звонит ему просто узнать, как дела. – Как дела? – спрашивает Виктор, словно они расстались минуту назад. Ви пытается припарковаться и ругается вслух – на загруженной двадцатой сделать это непросто. – Не принимай на свой счет, – говорит Ви, наконец, ухитрившись втиснуться в закуток у бара, – что-то случилось? – Ничего, – поспешно говорит Виктор. И добавляет неожиданно. – Давно не виделись. Не поспоришь. Ви пытается прикинуть в уме: месяца два, а то и два с половиной. Спохватывается, поняв, что нужно что-то отвечать, но Виктор произносит еще кое-что, совершенно убийственное: – Видел твой бой. – Ого. Я польщен. – Если бы. Ви едва понимает, как стоит реагировать. – Ты слишком надолго открылся. Чуть не пропустил удар. Я такого раньше не замечал. Эта внимательность – демонстративная или искренняя? Но Ви хватается совершенно за другое: – Раньше не замечал? Ты видел несколько моих боев? Вик медлит всего секунду: – Мне кажется, я видел все, у которых были трансляции. Вик смотрит все его бои. Это знание обескураживает. – Подумал, может, что-то случилось? У тебя какие-то проблемы? – Теперь в голосе рипера неподдельная тревога. Ви хочется удариться головой о приборную панель. Два чертовых месяца воздержания от любых мыслей о Викторе – всё псу под хвост. Крышу сносит от пары участливых фраз – бесповоротно. – Проницательный доктор Вектор, – ему почти удается сказать это без сарказма, – видишь насквозь, но, к счастью, в этом ошибся. Никаких проблем, правда. Это была… случайность. Вик выдыхает с отчетливым облегчением. И говорит: – Может, зайдешь как-нибудь? Подберем тебе что-нибудь для новых побед. – Конечно, – легко соглашается Ви. – Я приду.