On Bradbury street

В сознание вплывают запах кофе и кондиционера для белья. Солнечный свет пятнами вспыхивает под веками – нестерпимо ярко. Ви тянется заслонить глаза ладонями, но в сгибе локтя болезненно тянет, а над головой звякает трубка капельницы. – Лежи смирно, малыш. В мире сейчас нет ничего приятнее этого голоса. И тени, которая милосердно заслоняет свет. И мягкости подушки. И запаха настоящего, а не синтетического кофе. Ви блаженно улыбается и бормочет: – Я не был уверен, что меня примут в рай. Смешок. – Это комплимент моей спальне? – Твоей… что?.. – Эта информация слишком тяжела для обработки, и Ви снова теряется в забытьи. Ему снятся теплые руки, меняющие повязки, – легкие касания, не способные причинить боль. Миска с бульоном на прикроватном столике. Снова лучи солнца, но теперь сквозь жалюзи – теплые полоски на щеках. А потом он приходит в себя окончательно. Незнакомая светлая комната, не очень большая, но уютная. Он лежит на непривычно мягкой кровати – левую ладонь пересекают свежие бинты, на сгибе локтя – пластырь. На щеке ощущается легкое дыхание. Очень медленно Ви поворачивает голову. Виктор спит на краешке кровати: тени от ресниц скрадывают темные круги под глазами. Даже во сне пальцы подрагивают от напряжения. Из ладони соскользнул на подушку трогательно консервативный пейджер – такие, впрочем, до сих пор кое-где используют в больницах, потому что сигнал пробивает изолированные помещения. Ви не может без трепета замечать любовь Виктора к простым и надежным вещам из прошлого: наручным часам, телевизорам, радиоприемникам. А он смотрит на эти вещи, чтобы не смотреть на Виктора. Чтобы не зависнуть, не начать разбирать на стоп-кадры каждую улыбку, каждое движение глаз. Но сейчас – сейчас, наверное, можно. Без очков его лицо кажется моложе – и как-то беззащитнее. Ви моргает, словно пытаясь запечатлеть его на фото. Щёлк. Линии морщинок в уголках глаз. Щёлк. Бледный шрам на виске. Щёлк – приоткрывшиеся во сне губы: нестерпимо, болезненно притягательные. Но коснуться значит всё разрушить. И он не двигается, отсчитывая секунды. Снова, как в клинике, окружающий мир перестает существовать, остается только эта комната в пятне уже солнечного света. И двое в одной постели, связанные друг с другом – Ви ощущает это очень отчетливо – сильнее, чем любовники. Может, это закончится через минуту. Может, у них есть час. Два. Это больше не важно. Еще один кадр. Щёлк. Ви укрывает Виктора одеялом и задремывает рядом, так и не прикоснувшись.

***

Ему кажется, что проходит вечность, или, по крайней мере, несколько часов, но на деле – едва ли пятнадцать минут. Солнечные полоски остаются на тех же местах, когда пейджер требовательно пищит, и Виктор поднимается с постели, двигаясь на автопилоте. Одним отработанным движением перетекает к двери, огибая кровать, но вдруг останавливается, наткнувшись на взгляд Ви. Ощущение, что Виктор проснулся прямо там, у двери: выражение лица у него совершенно потерянное. – Я никуда не денусь, – уверяет Ви с тихим смешком, – честно. Виктор еще несколько секунд отрешенно смотрит на него, и только потом встряхивается, кивает и выходит. Слабость отпускает, Ви осторожно садится на кровати, стараясь не тревожить больную руку. С новой удушливо-теплой волной обнаруживает, что на нем другая одежда – немного великоватые спортивные штаны и футболка. С постыдным ликованием понимает – если бы не двое пациентов, оставшихся на ночь в клинике, он бы спал сейчас не в комнате Виктора, а в одной из палат. В комнате Виктора – даже думать об этом сложно. Ви жадно выпивает оставленный на столике стакан воды и замечает стоящий там же радиоприемник. Поколебавшись, крутит колесико, настраиваясь на любимую станцию Вика. Звучит заставка «Час ретро» и затем – что-то блюзовое, полузнакомое и ненавязчивое. Лениво проверяет сообщения – к счастью, ничего срочного. Запускает быструю самодиагностику – система отзывается нормально, сообщения о кровопотере больше не мелькают перед глазами. Щелкает задвижка, и Виктор застывает в дверях, все еще такой потерянный, что Ви тревожится не на шутку: – Тигренку хуже? – Что?.. – Он рассеянно смотрит в сторону, – нет, нет, она в порядке, надо было поменять капельницу. – Тогда что случилось? Ты сам не свой. Может, сядешь? Механически переставляя ноги, он подходит и садится на край кровати. Упирается взглядом в стену. Кажется, стало только хуже, но Ви твердо намерен пробить этот лед: – Я слушаю. – Я не знаю, что мне делать, – медленно произносит Виктор, – ты вчера пострадал из-за меня. И, как будто не могло быть хуже, я нагрузил тебя большой дозой седативного. Словно надеялся избежать разговора. Его и не будет. Я всё понимаю. Я никогда себя не прощу. Если ты хочешь сейчас уехать, давай я вызову такси и помогу собраться. – Вик… Вик, постой, притормози! Пожалуйста. По-жа-луй-ста, – раздельно произносит Ви. А затем всякая рациональность покидает его. Он подается вперед, утыкается головой в родное плечо и бормочет совсем неразумно и очень жалобно: – Перестань себя мучать. И не гони меня. А Виктор, кажется, переставший дышать, вдруг обнимает его – крепко и бережно. Очень правильно. Так, как надо. – Я должен был это предусмотреть, – вновь начинает он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в лицо, – зафиксировать ее, переливать медленнее. Я поторопился… Ви отвечает прямым взглядом: – Не бери на себя слишком много. Ты не мог всего предугадать. Вик, пожалуйста, ты же видишь, я в порядке… хорошо, буду в порядке очень скоро. Это всё мелочи. Ты ни в чем не виноват. – Я оперировал тебя два часа. Пришлось заменить порт целиком. – И это значит только, что ты очень устал. Вот и всё. – Слишком великодушно с твоей стороны. – Вик, разве ты еще не понял? И где всезнающий доктор Вектор, когда он так нужен?! Неужели не очевидно – мне не все равно, что ты чувствуешь. И если это вина – она и моя тоже. То, что случилось вчера, это из-за тебя – и из-за меня тоже. Мы оба проебались – ну и что? Зато сейчас мы можем сидеть здесь и говорить – по-настоящему. Я наконец-то говорю о том, что действительно чувствую. Вик, я не переставал доверять тебе ни на секунду, поэтому не может идти речи ни о прощении, ни о великодушии. Ты мне веришь? – Верю, – выдыхает Виктор, – с самого первого дня. Верю и боюсь, куда нас это приведет. Боюсь – и пытаюсь держать тебя на расстоянии. – Это никогда не получалось, – со смешком подтверждает Ви, – может, уже сдашься? – Давно сдался. Но что дальше – жили они долго и счастливо? – О, слишком большая роскошь для Найт-Сити, – Ви чувствует странную силу: смесь радостного предвкушения и уверенности, – и непосильная ноша. Может, недолго. Может, год. Месяц. Может, мы возненавидим друг друга через пару дней. Как знать, если не попробовать. – А ты растешь, малыш, – с чем-то средним между удивлением и восхищением отмечает Виктор. – Черт возьми, это был тест?! Если бы я согласился на твое заманчивое «долго и счастливо», ты отправил бы меня назад в песочницу?! Знаешь, что, я только что переменил свое мнение о тебе. Ты самый жестокий человек в этом городе. А может, даже и в штате. – Я тебе почти поверил, – Виктор улыбается той самой солнечной улыбкой и шутливо взъерошивает ему волосы. – Вот почему ты держал меня на расстоянии? Думал, что я потребую слишком многого? – Это мне нужно было слишком много. Ви, у тебя большая жизнь впереди. Большие планы. Я не хочу, чтобы однажды ты проснулся и понял, что увяз, что я тяну тебя назад. Я не хочу быть твоим всем. – Я хочу. Но желания не всегда сбываются, – Ви улыбается чуть грустно. – Вик, я хотел бы пообещать тебе, что буду рядом завтра, и через месяц, и всегда. Но какой в этом смысл? По крайней мере, я могу разделить с тобой каждое «сегодня», которое у нас будет. – Каждое «сегодня», - повторяет Виктор, словно пробуя на вкус. – День только начинается. Ви молча кивает и прижимается ближе к ласкающей руке. Песня на радио сменяется, и он приподнимает голову: – Что-то знакомое. – Ник Кейв, – кивает Виктор. – Удивительно, что ты знаешь. Она была безнадежно древней еще во времена моей юности. Он прислушивается и напевает, на ходу меняя слова: – On Bradbury street there was a boy named V. He had a history, but he had no past. Все части реальности сливаются в одну, и мир становится общим для них: втиснутый между баров и борделей крошечный эзотерический магазинчик, проповедь Гэри и возгласы шлюх, рокот барабанов и неуверенный гитарный перебор, шорох бумажного мусора, который гоняют по крыше ветер и желтоглазая кошка. И прошлое, и настоящее. И будущее, надеяться на которое не стоит – но оно всё равно наступает. All those good people down on Bradbury Street They ought to practice what they preach* И в их общем «сегодня» Ви, на всякий случай закрыв глаза, впервые целует Виктора.