Часть 5
7 февраля 2021 г., 15:56
Спустя несколько дней, не замеченный никем, Рене приближался к имению де Лонгвилей. Утром он последний раз сменил лошадь и уже через несколько часов должен был быть на месте.
О герцоге и герцогине де Лонгвиль он знал немного, но достаточно для того, чтобы составить личное мнение. Генрих II Орлеанский, герцог де Лонгвиль, был одним из предводителей Фронды. Он был умён и опытен, но так же малодушен, нерешителен и недоверчив. Его жена — Анна-Женевьева де Бурбон, герцогиня де Лонгвиль, дочь Генриха II де Бурбона (Принца), сестра герцога Энгиенского и принца де Конти — была не только одной из первых красавиц Франции, но и вместе с тем женщиной умной, образованной и решительной. Злые языки при дворе поговаривали, что рядом с такой красавицей должен быть не этот коротышка де Лонгвиль, к тому же старше её на десять с лишним лет, а более молодой и красивый мужчина. Поговаривали так же о романах прекрасной герцогини, но ни один из злоязычных слухов подтверждения не находил, всё ограничивалось сплетнями.
Лет пятнадцать назад Арамис волновался бы в предвкушении встречи с такой женщиной, но сейчас его сердце билось спокойно. Двери в него захлопнулись также громко, как прозвучали выстрелы февральской ночью, замок заржавел от запёкшейся крови, а ключ забрала с собой Аделин. Сердце может кровоточить — теперь Рене это знал точно.
Наконец, через несколько часов быстрого галопа вдали показались стены замка.
Герцог лично вышел встречать незнакомца.
— Что привело вас в мой дом, месье…
— Шевалье Д’Эрбле. Аббат д’Эрбле, — представился Рене, спешиваясь. Он, не теряя времени, вытащил из внутреннего кармана камзола пакет и протянул его де Лонгвилю.
Тот сразу понял, что именно ему привёз таинственный посланец.
— Прошу в дом, шевалье. Как вы доехали?
— Без приключений, Ваша Светлость. Но на последнем постоялом дворе я заметил несколько подозрительных личностей. Они пытались преследовать меня, но мне удалось уйти от них лесом. Думаю, они до сих пор пытаются выбраться из чащи, осыпая меня проклятьями.
— Вы так хорошо ориентируетесь в лесах? Вы военный?
— Бывший военный. Сейчас я аббат монастыря в Нуази.
— И посланец коадъютора.
— Слуги Господа нужны и полезны везде.
Они вошли в дом и прошли в гостиную. В дверях тут же возник слуга.
— Приготовьте аббату комнату, — распорядился де Лонгвиль. Слуга поклонился и исчез. Рене и герцог расположились в креслах.— Что в Париже? — герцог налил вина из стоящего на маленьком столике графина в два бокала и подал один из них гостю.
— Затишье. Такое, что обычно бывает перед бурей, — ответил Рене, делая неспешный глоток.
За спиной послышалось шуршание платья.
— Дорогая, познакомься с посланником монсеньора де Гонди.
Рене поднялся и повернулся лицом к хозяйке дома.
— Шевалье д’Эрбле. Моя супруга — Анна-Женевьева, герцогиня де Лонгвиль, — представил их друг другу герцог.
— Мадам, — Рене почтительно поцеловал руку герцогини, — долетевшие до меня слухи о вашей красоте явно не соответствуют действительности, — он посмотрел ей прямо в глаза, — ибо вы не просто прекрасны, вы обворожительны.
— Шевалье, вы удивительно галантны и при этом не банальны, — улыбнулась Анна-Женевьева. Рене поклонился.
— Шевалье, когда вам нужно возвращаться в Париж? Я хотел бы передать с вами несколько писем для монсеньора, — герцог не заметил искорку интереса к гостю в глазах своей жены.
— Я бы хотел двинуться в путь завтра утром.
— Думаю, мы успеем, — герцог ненадолго задумался. — Тогда позвольте мне покинуть вас. Я должен отдать некоторые распоряжения и дописать пару писем.
— Дорогой, — вмешалась Анна-Женевьева, — думаю, стоит так же передать те сведения, что собрал Шатильон. Монсеньору будет интересно знать о финансовых связях Конде и правительства.
— Именно этого и касается одно из моих распоряжений. Я должен послать человека с поручением, чтобы к утру эти сведения были у нас.
Попрощавшись ещё раз с Рене, герцог покинул залу. Гость и хозяйка дома остались одни.
— Я никогда не видела вас раньше при дворе. Я бы не смогла забыть такого умного и привлекательного шевалье. В вас за лье видно военного. — Анна-Женевьева внимательно изучала гостя из-под пушистых ресниц.
Рене казался невозмутимым и даже отстранённым, но он заметил и фарфоровую кожу герцогини, и глубокие карие глаза, и мягкие волны светло-каштановых волос. Несколько лет назад, до встречи с Аделин, он бы увлёкся с первого взгляда, попытался бы очаровать, завлечь. Но сейчас…
— Когда-то я служил мушкетёром в полку капитана де Тревиля, — лишь вежливо отвечал он на вопросы. — Но последние пятнадцать лет я редко появлялся при дворе. Я — аббат, служу в монастыре Нуази.
— Полк де Тревиля? Я наслышана о смелости и решительности королевских мушкетёров. И почему же вы променяли карьеру офицера на стезю аббата?
— Тому были причины, — сдержанно ответил Рене.
— И тем не менее, вы снова в политике, — тонким наблюдением герцогиня подтвердила, что она не только красива, но и весьма умна.
— И на это есть свои причины. — Рене невольно сжал ручку кресла, вспомнив, что снова привело его к этому.
От Анны-Женевьевы не ускользнул этот жест, как и резко помертвевшее лицо аббата, но она тактично сделал вид, что не заметила такого проявления чувств. Появившаяся в дверях служанка сказала, что ужин будет подан через полчаса.
— Его Светлость не будет ужинать. Накрывайте на двоих в малой гостиной, — распорядилась хозяйка дома. Служанка, поклонившись, вышла. — Давайте пройдёмся перед ужином, шевалье, — герцогиня грациозно поднялась.
Рене, разумеется, последовал за ней. Они вышли в сад. Сумерки окутывали замок и окрестности. На небе появлялись первые яркие звёзды. Подняв голову, Рене снова увидел две звезды, что заметил над домом Атоса. Он был уверен, что это те же самые. Они сопровождают его, где бы он ни был. Его девочки… Они по-прежнему были рядом, поддерживали и помогали. «Господи, настанет ли когда-нибудь день, когда сердце не будет так сжиматься от боли воспоминаний о них?»
Анна-Женевьева заметила, что с аббатом что-то происходит, но не вмешивалась, а просто стояла рядом.
— Простите, мадам, — наконец, словно очнувшись от забытья, Рене повернулся к ней.
— У каждого сердца есть своя тайна и своя боль, — улыбнулась она ему.
Рене коротко кивнул. Герцогиня не знала, что с ним происходит, но, о Боги, как она была близка к истине!
Они медленно шли по дорожке вокруг замка. Говорили о философии Гассенди, Бейля и Декарта. Рене прочитал ей кое-что из Мольера — имя новое, но многообещающее. Она слушала его спокойный, немного грустный голос и поймала себя на мысли, что ей давно ни с кем не было так хорошо. Задумавшись, она не заметила ступеньку, только вскрикнула, когда нога оступилась. Но тут же сильные уверенные руки поймали её. Он держал её, обняв за талию, и был так близко, что ей вдруг захотелось, чтобы он прижал её к себе и обнял крепко-крепко! Дыхание остановилось, и сердце замерло. Но он просто вежливо отпустил её и отошёл на шаг.
— Вы в порядке, герцогиня?
— Да… Спасибо… — выдохнула она, стараясь, чтобы дрожащий голос не выдал её волнения.
Что с ней такое происходит? Она спрашивала себя об этом снова и снова во время ужина, украдкой поглядывая на него.
— Спасибо за великолепный ужин, герцогиня. — Рене поднялся из-за стола следом за ней, подошёл и поцеловал руку.
— Каждой хозяйке хочется, чтобы гости вспоминали её дом тёплым словом и мечтали вернуться в него.
— Вас я буду всегда вспоминать исключительно тёплыми словами, — ответил Рене.
— Уже поздно, вы, должно быть, очень устали, — как-то неохотно она посмотрела на напольные часы. — Завтра вам снова в дорогу. Отдыхайте, аббат. И если вам что-нибудь понадобится, наши слуги в вашем распоряжении.
— Благодарю вас, герцогиня, но я непритязательный гость, — и, ещё раз поцеловав ей руку, он пошёл следом за дворецким в приготовленную для него комнату.
Анна-Женевьева же поднялась в свою спальню. Одетта, ёе служанка, помогла снять платье и облачиться в шёлковый пеньюар. Одетта была с ней с самого младенчества. Иногда Анна-Женевьева и забывала, что та её служанка и вела себя с ней, как с наперсницей и подругой. Одетта знала все её сердечные тайны, все секреты, читала свою хозяйку как открытую книгу.
— А он красивый, — как бы ненароком произнесла она, расчёсывая густые волосы герцогини.
— А? Что? — слова Одетты застали Анну-Женевьеву врасплох.
— Сегодняшний гость, — не стушевался та. — Он очень красивый. И вы думаете о нём.
— Одетта! Что ты себе позволяешь?! — Анна-Женевьева не была рассержена, лишь потрясена тем, что Одетта так легко «прочитала» её.
— Дорогая моя, вы забываете, что я знаю вас с самого рождения. Я даже на руки вас взяла раньше, чем ваша матушка. Этот шевалье запал вам в душу.
— Это так заметно? — уже спокойнее спросила герцогиня, посмотрев на служанку.
— Для меня да.
— У него в сердце сидит какая-то боль: огромная, заполнившая всю его сущность, — размышляла вслух Анна-Женевьева.
— Возможно, он пережил трагедию. На всё нужно время. Лишь оно способно излечить раны лучше любого лекаря.
«Надо узнать о нём больше», — подумала Анна-Женевьева де Лонгвиль, вытягиваясь на кровати под одеялом. Она закрыла глаза, и ей снился красавец-аббат, его руки, обнимавшие её, его губы, касающиеся её губ. Проснувшись в середине ночи, Анна оглянулась, словно испугалась, что кто-то мог видеть её греховные сны.
Встав, герцогиня подошла к окну. В окне комнаты напротив, той самой, что предоставили аббату, дрожал огонёк свечи — значит, он не спал. Анна-Женевьева смотрела на этот свет в окне и почувствовала, что однажды она растопит лёд его сердца. Просто нужно время.
Когда герцог и Арамис на следующее утро вышли на лужайку у главного входа замка, там уже стоял слуга, держа под уздцы горячащегося коня.
— Я взял на себя смелость предложить вам одного из лучших своих коней. Этот мекленбуржец не знает усталости, — сказал герцог.
— Благодарю вас. Он выглядит великолепно. — Рене погладил коня по блестящей холке, на что тот приветливо фыркнул.
Де Лонгвиль протянул пакет.
— Эти бумаги надо передать лично в руки монсеньору. А чтобы вы понимали важность сведений, содержащихся в них, скажу лишь, что если эти бумаги попадут в посторонние руки, всем нам, начиная от вас и меня и заканчивая монсеньором де Гонди, плаха покажется раем, — герцог был предельно серьёзен.
— Я прекрасно всё понимаю, — кивнул Рене, — и даю вам слово офицера, что или эти бумаги попадут по назначению, или они исчезнут до того, как я умру, защищая их. Но, поверьте, скорее это будет первый вариант, ибо умирать в мои планы пока не входит, — и Рене спрятал пакет под камзол.
Всё было готово. Великолепный конь, необходимая экипировка и прекрасная погода гарантировали отсутствие проблем, по крайней мере, с этой стороны. Рене вскочил в седло.
— К сожалению, я не смог выразить признательность герцогине за прекрасный приём. Прошу вас передать ей мои слова благодарности и почтения.
— Я непременно это сделаю, шевалье, — пообещал де Лонгвиль. — Её Светлость неважно себя чувствует. Мигрень… Бывает иногда. Я надеюсь, что мы ещё увидим вас у себя.
— Я в этом почти уверен, учитывая, как развиваются события.
Попрощавшись с герцогом, Рене пришпорил коня, и тот резво взял с места в галоп.
Покидая поместье де Лонгвилей, Рене не знал, что всё это время за ним из окна наблюдала Анна-Женевьева. Она не вышла попрощаться по двум причинам. Во-первых, боялась, что не сможет сдержать нахлынувшие на неё чувства, а во-вторых, чрезмерная настойчивость могла оттолкнуть от неё аббата. Женским чутьём она понимала, что надо действовать аккуратно, не спеша.
***
Арамис отъехал совсем немного, когда заметил за спиной тех, кто вчера по его милости остался блуждать по лесу. «Значит, всё же выбрались, мерзавцы», — подумал он. — «Ну, родной, давай! Надо оторваться от них насколько возможно», — и он несколько раз пришпорил коня. Ветер трепал волосы, свистел в ушах. Фигуры преследователей становились всё меньше и меньше. Но Рене не спешил радоваться. Он понимал, что, скорее всего, лишь выиграл несколько часов времени. Прежняя дорога шла через деревни и была более безопасной, но так же Рене мог поспорить на что угодно, что на постоялых дворах и в селениях его уже ждут. И тогда он решил поехать через лес. Этот путь был короче, но опаснее тем, что, столкнись он с преследователями там, рассчитывать придётся только на себя, помощи будет ждать неоткуда. Да и сменить коня сложнее. Он поблагодарил Господа и герцога де Лонгвиля за мекленбуржца. Эта порода отличалась необычайной выносливостью, которая сейчас была как нельзя кстати. Времени на раздумья не было, и Рене решительно направил коня по лесной тропинке. Заблудиться он не боялся, ибо хорошо знал эти места. Проехав достаточное расстояние, Рене сбавил скорость, давая коню отдохнуть. У него было немного времени, чтобы рассчитать возможные варианты развития событий. В том, что его преследователи знают, кто он, куда и почему ехал, и что везёт с собой в Париж не менее ценное и важное, Рене не сомневался. Видимо, следившие за де Лонгвилем люди не сразу, но вычислили посланца коадъютора. Это дало Рене возможность благополучно доехать до де Лонгвиля, но теперь создало массу проблем для такого же благополучного возвращения в Париж. Кроме того, в случае нападения ему придётся в первую очередь думать о бумагах, а значит, предпочесть оборону атаке. А это он не любил. Остаток дня Рене проехал спокойно. Видимо, ему всё же удалось оторваться, и преследователи потеряли его из виду. Рене рискнул и сделал привал на ночь, выбрав поляну, с одной стороны которой протекал довольной широкий ручей, а с другой была отвесная песчаная скала. В случае внезапного нападения это сильно бы ограничило возможности противника. Привязав коня к дереву возле ручья, Рене сел прямо на траву, подстелив плащ, и прислонился спиной к дереву. Над головой проплывали звёзды, но те две звезды, что всюду его сопровождали, он сегодня не увидел. Чем больше времени проходило с той страшной ночи, перевернувшей его жизнь, тем чётче Рене понимал, что никогда уже не будет прежним. Изменилось всё: его отношение к жизни, к друзьям, к риску и даже к женщинам. Он до сих пор не мог представить рядом с собой никого на месте Аделин, но поведение герцогини де Лонгвиль, её тактичность, осторожность, деликатность вызвали в его сердце чувство благодарности и уважения к этой женщине. Это была первая робкая попытка его сердца раскрыться после пережитого. Рене не заметил, как задремал, но сон его был чуток, как, впрочем, и всё последнее время. Проснувшись с первыми лучами солнца, Рене умылся из ручья, наскоро перекусил собранным ему в дорогу пирогом с мясом и запечёными овощами, и уже через полчаса сидел в седле. Отдохнувший за ночь мекленбуржец нетерпеливо перебирал точёными ногами, но пускать его сразу в галоп Рене не стал. Надо было беречь коня, скорее всего, поменять уже не получится. Новый день в дороге снова прошёл спокойно. Возможно, кто-то другой на месте Рене уже расслабился бы, но только не он. Многолетний опыт подсказывал, что нельзя терять бдительности, пока не достигнешь конечной точки пути. И он был прав. День уже перевалил за половину, до Парижа оставалось несколько часов езды, и Рене надеялся вернуться ещё засветло, как, выехав на поляну, он увидел вдали трёх знакомых всадников. Случайно ли или нет, но они настигли его и заметили так же, как и он их. Рене быстро повернул коня и вонзил в него шпоры. Просвистевшая рядом пуля дала ясно понять, что он очень вовремя это сделал. Не сбавляя скорости, Рене обернулся и выстрелил из одного из седельных пистолетов. Крайний справа всадник взмахнул руками и свалился с седла. Конь, испугавшись, ещё какое-то время волочил его за собой руками по земле. Рене быстро поменял пистолеты. Второй выстрел. — Дьявол! — пистолет дал осечку. Тут же рядом с ухом просвистела ответная пуля. Рене пригнулся и ещё сильнее вонзил в бока коня шпоры. Третий выстрел, и правое плечо словно обожгло огнём. Отъехав на некоторое расстояние и немного оторвавшись от двух оставшихся преследователей, Рене сделал то, что со стороны могло показаться безумием — он остановил коня и привязал его к дереву подальше от тропинки; спешившись, быстро осмотрел плечо. Крови было много, но хорошо уже то, что пуля не застряла в мягких тканях, а прошла навылет. Рене быстро вытащил из сумки, прикреплённой к седлу, кусок ткани, специально припасённой для таких случаев, перетянул руку чуть выше раны, чтобы остановить кровь, и вернулся, чтобы встретить «гостей». Безумие. Но лишь на первый взгляд. Он, конечно, мог бы и дальше гнать коня, но всё закончилось бы тем, что загнал бы благородного скакуна и, не имея возможности сменить, да к тому же раненый, стал бы лёгкой добычей преследователей. Сейчас же надо постараться их убить или хотя бы ранить, а на отдохнувшей лошади уйти от них тогда будет гораздо легче. Рене спрятался за деревом. Долго ждать не пришлось. Преследователи выехали на поляну и стали озираться. Рене замер, практически перестав дышать. Один из всадников подъехал и остановился практически напротив него. Не будь правая рука ранена, Рене бы с лёгкостью справился с ним, метнув один из кинжалов. Расстояние маленькое, он бы не промахнулся. Теперь же придётся метать левой рукой, а это не гарантирует успешный результат. Но выбора не было. Прицеливался Рене долго, в момент броска сердце, казалось, остановилось. Кинжал вонзился в спину всадника, и, не успев ничего понять, тот рухнул с лошади. Прятаться дальше было бесполезно — этим броском Рене выдал себя. Но зато ещё одним противником стало меньше. Третий из преследователей соскочил с лошади одновременно с тем, как Рене появился на поляне. Он сразу понял, что против него опытный наёмник: спокойный сосредоточенный взгляд, чёткие движения. Бандит ухмыльнулся, заметив кровь на плече Рене. Рана давала о себе знать всё больше и больше, каждое более-менее резкое движение бередило и заставляло вновь кровоточить. Противник не спешил, и Рене понял, что тот будет тянуть время, выматывая его, что с раненым плечом не заставит себя долго ждать. А значит, надо что-то делать, надо что-то срочно придумать. Хорошо хоть, он мог фехтовать и левой рукой. Конечно, не так искусно, как Атос, но всё же… Противник сделал первый выпад, прощупывая защиту, Рене достаточно уверенно отразил атаку. Непривычная для него оборонительная тактика, к тому же не спешащий соперник, давали возможность думать, искать выход. Напрашивался единственно верный один — уходить. Долго он не сможет продержаться, он не железный, да и плечо ныло всё сильнее, а бумаги надо было спасти. Если бы дело касалось его одного… Но он в ответе ещё и за доверенные ему документы. Молниеносный выпад соперника вынудил Рене ответить также остро, забыв о плече, и тут же резкая боль пронзила тело, а в глазах потемнело. Когда Рене очнулся, то понял, что лежит на земле. Шпага — совсем рядом, но дотянуться до неё не было никакой возможности, ибо прямо над ним стоял противник, а к груди был приставлен клинок. В голове стремительно одна за другой проносились мысли: что делать, как спасти бумаги, что придумать, чтобы хотя бы успеть их уничтожить, если не удастся выбраться живым, и как это сделать? Противник, не убирая клинок от груди Рене, наклонился и уже протянул руку, чтобы вытащить выглядывающий из-под камзола кончик пакета с документами, как в кустах послышался шорох, и на поляну выскочили олениха с маленьким оленёнком. Секундное замешательство соперника, и Рене, оттолкнув клинок от груди, стремительно выхватил у того кинжал из-за отворота ботфорт и вонзил в живот. Короткий хрип, и противник замертво упал прямо на него. Столкнув его с себя, Рене поднялся, тяжело дыша. Плечо болело нещадно. Он повернул голову. Олениха продолжала стоять и смотреть прямо на него. Маленький оленёнок тёрся о ноги матери. Казалось, они совсем не боятся присутствия человека рядом. На мгновение Рене показалось, что он сходит с ума. Олениха с оленёнком только что спасли ему жизнь. Мать с детёнышем. Аделин и Элиза… Олениха ещё раз не по-звериному осознанно посмотрела ему в глаза и быстро скрылась в гуще леса. Оленёнок поспешил за матерью. Постояв ещё какое-то время и немного придя в себя, Рене поднял шпаги — свою и противников — вытащил из тел кинжалы и пошёл к тому месту, где оставил коня. Плечо болело так, что он почти перестал чувствовать руку. До Парижа оставалось совсем немного, главное — дотянуть. Стиснув зубы, Рене снова перевязал рану и вскочил в седло, покрепче закрепил ноги в стременах и накрутил поводья на руки. Так, по крайней мере, он сможет удержаться в седле, если вдруг потеряет сознание. «Давай, родной, не подведи», — прошептал он коню на ухо и потянул поводья. Конь послушно тронулся, постепенно переходя в средний галоп. Очертания показавшихся на горизонте окраин Парижа Рене увидел уже сквозь пелену в глазах. Когда Гримо выбежал на стук и открыл ворота, то лишь вскрикнул, укоризненно всплеснув руками. Услышав крик слуги, Атос выскочил на улицу и обмер, увидев Гримо, сидящего на земле, а на руках у него лежал в бессознательном состоянии Арамис. Рядом стоял, пережевывая траву, мекленбуржец.
