Часть 6
27 января 2026 г., 22:32
Солнце било в глаза даже сквозь закрытые веки. Рене, застонав, отвернулся от слепящего света. Кто-то тут же подошёл к окну и зашторил его. Рене приоткрыл глаза. Возле окна, глядя на него, стоял Атос.
— Как вы, друг мой? — тот подошёл к кровати и сел на край стоящего рядом кресла.
Рене вспомнил, как из последних сил, стараясь не потерять сознание, доехал до дома Атоса и, лишь когда Гримо отворил ворота, рухнул на руки верного слуги графа. А дальше тьма.
Рене пошевелил раненой рукой. Плечо тупо ныло, но рука слушалась.
— Терпимо. Сколько я был без сознания?
— Сутки.
— Атос, документы…
— Не волнуйтесь, — успокоил его старый друг. — Пакет уже передан лично в руки монсеньору де Гонди. Как только мы с Гримо перенесли вас в дом, я тут же послал его с запиской к Мари. Она приехала, когда стемнело, вместе с монсеньором. Я лично отдал ему пакет. Кроме того, он привёз с собой своего лекаря. Тот осмотрел вас, промыл рану, перевязал и сказал, что через несколько дней полного покоя вы будете в порядке. Вы потеряли много крови, потому и отключились.
Атос позвонил в стоящий на прикроватном столике колокольчик. В дверях очень быстро возник Гримо, увидел очнувшегося Арамиса и радостно улыбнулся, что смотрелось весьма забавно на его вечно угрюмом лице.
— Гримо, позаботься об обеде для месье аббата, — распорядился его хозяин.
— Атос, я не голоден.
— Не спорьте, друг мой. Вы же хотите поскорее встать на ноги?
Рене, покоряясь голосу разума, кивнул. Атос всегда умел приводить неопровержимые аргументы.
— К тому же, — продолжил тот, едва за Гримо закрылась дверь, — Его Светлость сказал, что как только вы поправитесь, он вам устроит обещанную встречу.
Рене замер на вдохе; прикрыв глаза, пытался унять заполошно забившееся сердце. Человек, который вхож в дом де Логье. «Уже ради одной этой встречи стоило рисковать», — подумал Рене.
— Есть ли какие-то новости от наших друзей? — открыв глаза вновь, спросил он Атоса.
— Д’Артаньян приезжал сегодня утром, но буквально на несколько минут, — кивнув, начал рассказывать граф. — Сказал, что во дворце витает в воздухе нечто тревожное, но что — пока непонятно. Обещал по мере возможности сообщать. Ещё раньше в одном разговоре он слышал упоминание имени де Логье, которого кто-то видел в Лангедоке. Портос сорвался туда два дня назад. Пока новостей от него не было.
— Мы найдём его, Атос, обязательно найдём, — тихо, но уверенно выдохнул Рене.
— Я в этом даже не сомневаюсь, дорогой друг.
В дверь постучали. После разрешения Атоса в комнату вошёл Гримо с подносом, на котором стояла чашка куриного бульона, запечёные овощи, хлеб и кубок вина со специями.
— А пока подкрепитесь и набирайтесь сил, — улыбнулся Атос.
Через два дня Рене уже был на ногах и даже пытался упражняться с рапирой. Атос пытался его остановить, но быстро понял, что если аббат что решил, то… И тогда он сам начал с ним тренироваться — аккуратно, постепенно наращивая нагрузки и отступая, когда видел, как Рене невольно морщится от боли в плече.
Долгожданная встреча была внезапно отменена. Человек, с которым Рене должны были свести, в срочном порядке вынужден был уехать в Шампань. Друзья тут же предположили, что де Логье вернулся в свой замок. Это подтвердил и Портос, вернувшийся через три недели. Всё это время он практически преследовал де Логье по пятам, и лишь после очередного переезда герцога Портос потерял его где-то по дороге в Амьен. А потому вернулся Портос злой, изрядно похудевший и в первый же вечер после возвращения, вознаграждая себя за невольный пост, уничтожил в одиночку недельный запас провизии в доме Атоса.
В отношениях Фронды и двора продолжалось скрытое противостояние: любезные улыбки и куртуазные поклоны на людях с одной стороны, и подковёрные интриги, преследования и провокации — с другой. Но д’Артаньян продолжал держать ухо востро, не расслабляясь ни на мгновение.
***
Так прошло лето. За эти месяцы Рене ещё несколько раз бывал в имении де Лонгвилей по разным поручениям Фронды. С каждым разом его общение с герцогиней становилось всё теплее. Она была всё также деликатна, мила и терпелива. Конечно, мужчина в Рене не умер, и он замечал и характерные взгляды, что бросала на него Анна-Женевьева, и то, как она порой нервно теребила шнуровку на платье. И он уже подумывал, что, может быть… Но предать память Аделин… То желание, что в нём просыпалось при одной лишь мысли о ней, казалось, заснуло навеки. В таком затишье и тревожном ожидании прошло полгода. Казалось, что судьба испытывает Рене на прочность — сможет ли он дойти до конца, не заставят ли трудности свернуть с выбранного пути. Со временем он научился спокойнее вспоминать Аделин и Элизу. Боль не утихла, Рене всё так же любил их и тосковал, но смог, наконец, смириться с тем, что с их уходом закрылась одна из страниц его жизни. Но чтобы жить дальше, он должен был довести дело до конца. Это уже стало для него чем-то большим, чем месть, более важным, чем справедливость. Это стало для него делом Чести. Арамис ждал, терпеливо ждал. Он знал, что доберётся до де Логье. И вот однажды дождливым сентябрьским утром, когда Рене, Атос и Рауль завтракали в гостиной, вошёл Гримо и молча протянул аббату записку. Развернув её, тот прочитал невинный с первого взгляда текст: «Та книга, что Вы так долго ждали, наконец, прибыла. С радостью сообщаю Вам, что Вы можете её увидеть сегодня вечером. Жду Вас в десять. Ваша М.» Попади эта записка в чужие руки, она бы не вызвала подозрений. Рене же без труда расшифровал послание, которое в вольном переводе гласило следующее: «Человек, с которым вам обещали встречу, в Париже. Вы можете увидеться с ним сегодня вечером в моём доме. Мари». По побелевшим костяшкам сжатых в кулак пальцев Арамиса Атос без труда понял, что период затишья закончился. — Когда? — только и спросил он друга. — Сегодня вечером. Арамис встал, подошёл к камину и бросил записку в огонь. Атос кивнул. — Будьте осторожны, друг мой.***
Ровно в десять вечера Рене стоял под знакомыми окнами. Тут же тихо отворилась дверь, он вошёл, и дверь также тихо затворилась за ним. В полумраке у лестницы он увидел Мари. — Вас ждут, — тихо сказала она и стала подниматься по ступенькам. Он молча шёл за ней. Она подошла к двери одной из комнат, отворила её и, когда Рене вошёл внутрь, тихо закрыла за его спиной. В мягком свете луны Рене увидел сидящего в кресле мужчину. — Присаживайтесь, шевалье. Голос показался Рене очень знакомым. Он подошёл и сел в кресло напротив мужчины. Луна высветила лицо собеседника. Да, не зря встреча с этим человеком была окутана такой завесой тайны и воистину стоила того риска, которому Рене подвергал свою жизнь во время первой поездки к де Лонгвилям. Напротив него сидел Сезар-Фебюс, граф де Миоссанс, один из ярых сторонников Анны Австрийской и Мазарини. Но это, судя по всему, не мешало ему поддерживать отношения и с Полем де Гонди. Рене предположил, что Миоссанс мог быть одним из активных участников тайных переговоров между Фрондой и двором. Граф пристально посмотрел в глаза Рене: — Известный нам обоим человек попросил меня помочь вам в одном деликатном деле. Давайте договоримся сразу, что вы будете максимально откровенны со мной. Иначе наш разговор закончится, так и не начавшись. Рене кивнул. — Речь идёт о герцоге де Логье. Он совершил преступление и должен понести наказание, — тихо сказал аббат. — Думаю, вы понимаете, что преступление, о котором вы говорите, должно быть достаточно серьёзным, чтобы я согласился вам помочь… — начал было граф. — Он жестоко убил женщину, которую я любил, и нашу восьмилетнюю дочь, — не считая нужным скрывать, прервал Рене, от нахлынувшего волнения забыв об этикете и почтении. Даже в тусклом свете луны было видно, как вздрогнул Миоссанс, гневно выдыхая; помолчал несколько секунд. — Де Логье совсем зарвался, — вдруг неожиданно жёстко сказал он. — На его беспредел долго закрывали глаза, но это уже слишком. Чем я могу помочь вам, шевалье? — Мне нужно знать о передвижениях де Логье заранее, знать о том, где и когда он будет. Граф де Миоссанс кивнул: — Понимаю вас, — граф помолчал, о чём-то думая. — Хорошо. Де Логье давно пора поставить на место. Я помогу вам. Я сам буду находить вас. В данный момент де Логье недоступен для вас. Он входит в ближайшее окружение принца, и подобраться к нему невозможно. Наберитесь терпения. — Этого мне не занимать, Ваша Светлость. Я умею ждать. И я дождусь. Даже самый умный хищник, спрятавшийся в надёжном укрытии, рано или поздно покидает его, чтобы выйти на очередную охоту. Де Миоссанс внимательно посмотрел на него, задумчиво кивнул то ли ему, то ли каким-то своим мыслям и поднялся. Рене поднялся следом. — Надеюсь, — граф повернулся к нему, — вы понимаете, кому именно объявили войну. Я могу вас вывести на де Логье, но потом вы останетесь с ним один на один. И из этой схватки выйдет живым лишь один из вас. — Я это понимаю, — уверенно кивнул Рене, — и полагаюсь на волю Господа. Граф снова ненадолго задумался, потом молча кивнул и подошёл к двери. — Удачи вам, шевалье, — сказал он напоследок и покинул комнату. Рене слышал в коридоре шёпот Мари, шаги на лестнице. Вот едва слышно захлопнулась дверь. Снова шаги. И теперь уже скрипнула дверь в комнату, где Рене только что разговаривал с де Миоссансом. Он повернулся на звук. Мари стояла, прислонившись к двери. — Успешно? — только и спросила она. Рене кивнул в ответ. Мари подошла к нему. Лунный свет мягко освещал её милое лицо. Она провела рукой по его щеке, прикоснулась тонкими пальцами к губам. Осторожно, но твёрдо он перехватил её руку. Она немного отступила. — Рене… Я понимаю, то, что было между нами, уже никогда не вернуть. Мы стали другими, но это не значит, что мы перестали дорожить друг другом. Ты всегда будешь владеть кусочком моего сердца. Я любила тебя и… — Мари замерла на мгновение, потом подняла на него глаза, — всегда буду любить. Позволь мне помочь тебе. Я знаю, что ты не чувствуешь ко мне того, что чувствовал к ней. Но я и не прошу этого. Я вижу, как тебе плохо. Ты как натянутая струна. Так нельзя, Рене! Ты хоронишь себя заживо! — Мари… — покачал он головой. — Ты не предашь её память и её любовь, если будешь жить дальше. Ты живой человек! Ты должен жить! Рене подошёл к окну, снова увидел две знакомые звезды, и в какой-то момент ему показалось, что бо́льшая из них засияла ярче, словно улыбнулась ему. Шурша платьем, Мари подошла и обняла его со спины. Он повернулся к ней. Она мягко держала его за плечи, подошла так близко, что её губы почти коснулись его губ. Рене положил свои руки на её. Глаза в глаза. — Ты можешь сейчас убрать мои руки со своих плеч и уйти, — прошептала она. — Я приму и пойму твоё решение. И буду его уважать. Но если останешься… Только дай знак. Позволь мне помочь тебе. Я всё сделаю сама. Доверься же мне… Рене смотрел в её глаза несколько секунд, показавшиеся Мари вечностью. Она терпеливо ждала. И он сделал свой выбор. Он убрал свои ладони с её рук, прислонился затылком к стене и закрыл глаза. И тут же почувствовал, как губы Мари коснулись его губ. Почти год он не целовал женщину! И сейчас под аккуратным, но решительным напором Мари в нём снова просыпалась жизнь. Нежно, мягко, не спеша, словно боясь спугнуть, её пальцы один за другим расстёгивали крючки на его камзоле. Следующей перед Мари капитулировала сорочка. И когда её руки коснулись его груди, он вздохнул и открыл глаза. Она оторвалась от его губ, замерла на мгновение и стала медленно опускаться, целуя его подбородок, шею, грудь. Его дыхание становилось всё более прерывистым. Когда она расправилась с ремнём на его штанах, он вдруг почувствовал, что в нём проснулось то, что, казалось, умерло навсегда. Он резко поднял Мари и прижал её спиной к стене. Всем телом он чувствовал её дрожь и прерывистое дыхание. Каждой клеточкой своего тела он чувствовал, как напрягается, пульсирует, реагирует её тело на каждое его прикосновение. Оказалось, он помнит каждый изгиб, каждую родинку, каждую впадинку. Пальцы привычно расправлялись со шнуровкой на платье, и вот оно, шурша, упало на пол. Рене подхватил Мари на руки и перенёс на кровать. Быстро скинув с себя расстёгнутые камзол, сорочку, штаны, он склонился над ней, утопающей в шёлковых простынях, и замер на мгновение. — Живи, Рене, — касаясь его волос, прошептала она. — И люби. Люби… меня… Сейчас. Он наклонился и жадно коснулся её губ, словно истосковавшийся по воде путник. Мари ласково водила пальчиками по его спине, а он целовал её лицо, глаза, плечи, шею. Господи, как же она по нему соскучилась! Только сейчас, полностью отдавшись во власть его рук и его губ, она это поняла. Завтра будет завтра. И пусть эта ночь больше никогда не повторится, она будет вспоминать её с улыбкой, потому что смогла помочь ему выжить, «проснуться» от спячки. Первые лучи солнца робко проникали в комнату сквозь ткань балдахина. Мари повернула голову. Рене лежал рядом. Она не знала этого, но впервые с момента смерти Аделин и дочки он спал крепко, не вздрагивая и не просыпаясь среди ночи. Мари положила голову ему на грудь, обняла и улыбнулась, вспоминая произошедшее. Она понимала, что этой ночью он фактически был не с ней. Вспомнила, как даже не обиделась, когда в пылу страсти он назвал её Аделин. Пусть! Проснувшись, он, скорее всего, даже и не вспомнит этого, а она уж точно не будет ему напоминать. Но, по крайней мере, с него спало то напряжение, в котором он находился все последние месяцы. В память об их любви она должна была сделать это ради него, прежде всего. Покидая её дом, Рене уже на пороге обернулся и, взяв её руку в свою и благодарно поцеловав, сказал одно лишь слово: — Спасибо. Но это слово для Мари было дороже всех признаний в любви.
