Чай уже остыл.

Стук копыт, отделанных медными подковами. Сухая скошенная трава шуршит под колёсами, от чего вся поездка сопровождается умиротворённым расслабляющим звуком, напоминающим тихое «ш-ш-ш-ш». Как мать, убаюкивающая ребёнка, ещё не знающая, что потом будут вытворять с её золотцем. «Тёмный устрашающий лес» днём уже не кажется таким жутким. Из-за света, из-за осознания что всё мирно, и большинство ограблений, нападений и убийств происходят глубоко ночью. А сейчас солнышко, радуга, милые единорожки, какающие кексиками — и всё прекрасно. Насколько же важны несколько простеньких факторов, а восприятие человека уже целиком и полностью меняется. Так происходит часто и в отношениях с людьми — всего одно нехорошенькое дельце, немножечко неприятное наказание и безобидное «дешёвая проститутка», как на тебя уже не смотрят, а миленько сжатые кулачки оповещают об оставшихся эмоциях от превосходного утра. — Ну же, чего это так? Вы даже не смотрите на меня, как на врага народа. Это обыкновенный воспитательный процесс, и всего лишь Ваша работа. Так что не вижу смысла так поджимать губки, маленькая, капризная пятилетняя девочка. Комаэда злорадно улыбается, наблюдая, как слуга всё же поворачивается к нему, а не к своим скучненьким пейзажам, и начинает хмуриться ещё сильнее. Как зубки-то стискивает. Какая прелесть, боже ты мой! Этот «Хаджиме» всё же не выглядит слишком легкоприручимым. Да и тем более, если тебе сразу так подчиняются, как послушная собачонка, всё не настолько интересно. Интересно наблюдать, как человечушка медленно ломается под напором твоего огромного эго. Интересно наблюдать, как раньше язвительно цокали язычком, а сейчас трясутся, боясь и взгляд поднять. Интересно наблюдать, как они медленно уже сами сравнивают себя с кусочком мусора и прыгают к тебе по первому щелчку. Он добьётся этого, не важно, сколько времени на это уйдёт. Любой сломается, разница лишь в том, когда. Это какое-то звериное желание насмехаться, показывать, кто здесь главный, и убирать эту излишнюю самоуверенность в глазёнках. Главное — самому не сорваться и не поиметь эти зелёные глазёнки прямо здесь. А хотелось, ну очень. Почему же — не ясно и самому Нагито. На удивление, внешность этого паренька была очень даже притягивающей. Сложно было понять, в чём именно: она просто манила к себе. Нет, не как магнит. Скорее как солнце. К магниту ты просто притягиваешься невольно. А к солнцу ты можешь, в принципе, и не тянуться, если не хочешь, но тогда быстро увянешь, твои лепестки потемнеют и свиснут вниз, а дивный аромат унесёт ветром. — Сейчас Вы в прекрасном состоянии, верно? Значит, не на что жаловаться, можете расслабиться, — беловолосый закидывает обе ноги прямо на чужие коленки, оповещая, что в ближайшие несколько часов, а может и лет, хрен тебе будет, а не расслабление. Складывает губы уточкой, что выглядело бы в другое время и в другом месте очень глупо. Но не в нашем случае. В нашем случае пришло время размять недальновидную зверюшку. Испытать на диапазон эмоций. Шатен сразу весь встрепенулся. Он несколько секунд в недоумении пялится на ботинки, после чего, шумно вздохнув, аккуратно отодвигает их. — М-м… Простите, но вы пачкаете мой костюм, — едва подмечает слуга, причём совершенно спокойно и уравновешенно, без капли какой-либо злости в голосе. — А-а? Да-а-а? Ну, коврик же испачкать не жалко, разве нет? Они, наверное, с полминуты смотрят друг другу в глаза, не отрываясь и даже не моргая. Напряжённо. Так часто делают дворовые кошки: садятся напротив друг друга и просто смотрят, смотрят, смотрят… Пока один из них не сдастся, уступив место «самого важного». Тогда проигравшему придётся уйти на палящее солнце, а другой пойдёт мирненько отдыхать в тени. Хотя, игра в гляделки может настолько долго затянуться, что уже ни солнца не будет, ни необходимости от него прятаться. Вот только сейчас выигрывает не тот, кто дольше глядит, а тот, кто красивей говорит. — Даже так? Что ж, господин, если нужно о что-либо вытереть ноги, можете со спокойной душой сделать это о чувство собственного достоинства. Если я дворецкий влиятельного богатого аристократа, то должен выглядеть соответственно, хотя бы опрятно, чтобы у других складывалось правильное впечатление о Вас. Я ведь всё так говорю? Какой нахал. "О чувство собственного достоинства.» Ничего, он такое устроит, когда они домой вернутся… сам о себя ноги захочет вытереть, чёртик мелкий. Нагито приглушённо цыкнул, но ноги всё же убрал. И теперь этот клоун весь распушился со своим приторным привкусом мимолётной победы, что аж смотреть тошно. Пакетики для рвоты он-то с собой не взял, уж не укачивает никогда! Дурак. Но, похоже, инстинкт самосохранения был отбит не полностью, и умная головка-то догадалась, что слишком долго торжествовать будет очень опасно для жизни. Наверное поэтому юноша поспешил поскорее перевести разговор (если это перебрасывание репликами можно было таковым назвать) на другую тему. — М-м-м… Приношу извинения, что осмеливаюсь, о Ваше высочество, спросить, но куда мы едем? — Мы сейчас направляемся в Лондон и, скорее всего, судя по начавшим появляться загородным домикам, уже скоро будем там. У меня есть несколько дел, это не займёт много времени. Потом мы вернёмся в нашу уютную норку, где Вы как следует поплатитесь за свои высокомерные словечки. Хината сглатывает, судя по всему, даже не желая думать или представлять, чем может оказаться «расплата за высокомерные словечки». Наверняка сейчас внутри весь трясётся от мыслей: «Мало ли что может придумать этот псих…». А сам-то всё ещё продолжает сидеть со своей надменной мордой. Кстати, этот псих всё же оказывается прав. Через несколько минут они уже въехали в город. Час пик Лондона — всё движется, все куда-то спешат. Люди шныряют туда-сюда, возможно, кто-то опаздывает на работу, а кто-то на смертную казнь. Они лишь мелькают на тротуарах, так быстро, что даже толком не удаётся рассмотреть их жалкие лица. Ещё чуток времени спустя карета останавливается у какой-то церкви. А точнее, не у какой-то, а у Собора Святого Павла. Это здание он не сможет никогда забыть. Длинная тянущаяся череда ступеней, рельефные колонны, подпирающие большую тяжесть, высокие дубовые двери, напоминающие больше врата, в ад или в рай — неизвестно. Но всё же огромный массивный купол, который видно почти из любой точки города, бросается в глаза первым. И вызывает, как и вид в целом, слишком тёплые чувства для хладнокровной алчной личности, которой Комаэда всегда являлся. А может, лишь казался. Всю эту идиллию самым бесцеремонным образом прерывает рядом стоящий юноша, который, к сожалению, уже отошёл от шока, от дива прекрасного, и не мог вот просто постоять, помолчать, поосознавать свою никчёмность, что ли… Поправка: «оборзевший» юноша. — Оу, так неужели Вы верующий? Судя по рассказам Соды Ваши моральные принципы совсем не соответствуют нормам католической религии. — Вы же понимаете, что сейчас пытаетесь подставить своего знакомого? — Что? Что Вы, никак нет! Сейчас я пытаюсь лишь Вас оскорбить. Как можно так быстро осмелеть всего за несколько часов?! В первый же день работы?! Вдох-выдох. Вдох-выдох. Абсолютное спокойствие, абсолютное лицо камня. Это всё, этот он, лишь ради интереса. Чтобы не было скучно. А что происходит сейчас — до безумия забавно. Мило, весело, детский утренник, облака, трава, тропинки. Так весело, что хочется прям к любому прохожему подойти и попросить эту славную мордашку утопить в море. И смотреть, как она там барахтается. Тут как раз рядом выход к воде есть. — Спешу огорчить, но у вас не вышло. Попробуйте в следующий раз. Может, в следующей жизни да что-нибудь выйдет. Они направляются ко входу, проходя мимо маленького милого фонтанчика, и заходят внутрь. Стабильность — всё так же, как и на прошлой неделе, как в прошлом месяце, как в прошлом году и как несколько лет назад. Он даже не удивлён. Не удивлён, что всё осталось как раньше. Лишь запахи меняются каждый раз. От лесной хвои до имбирного печенья. Сейчас это благоухающий аромат лаванды, приятно щекочущий нос, и чуть замедляющий мысли, заставляя мозг разом переключиться на «здесь и сейчас». Этим-то большинство и наслаждаются. А так ничего не изменилось. Всё тот же старый поп, стоит и читает молитвы, очень тихо, но все прекрасно его слышат. Те же винтажные окна, те же картины висят на стенах. Нагито садится на ту же скамейку, как и всегда: шестой ряд, и немного смещённая влево от центра. И видно, что Хаджиме в таких местах никогда не был, судя по тому, как он восхищённо оглядывается на все эти арки, узоры, свечи, мозаики со своими «ох», «ах», «вау». Да просто по выражению лица всё предельно ясно. Нищенка. Но он совершенно не понимает, что делать, в недоумении садиться рядом, отчаянно пытаясь войти в курс дела, чтобы на него не смотрели как на невежу-грубияна. Сейчас не нужно обращать на него внимание. Можно просто закрыть глаза и слушать, слушать красивую речь, призывающую быть благородным и честным, слушать пение хоров, распевающих о милосердии и добре. Слушать и проникаться, зная, что через несколько минут после выхода из этого наипрекраснейшего места ты останешься таким же нехорошим, как и перед. Но пока что можно забыть об этом, отдаться симфонии, быть поглощённым этой гармонией, и представить, как всё могло быть по другому.

***

— А-а-а, это было поистине потрясающее зрелище! — зеленоглазка, вся такая радостная, чуть ли не вприпрыжку за ним шагала, — Почему мы не могли остаться хоть на чуть подольше? — Потому что Вы даже не прониклись самой сутью. Сначала просто сидели и пялились на всех, как употребляющий. А потом ещё подбегали к каждому произведению искусства и рассматривали, бесстыже рассматривали. Если бы мне было до Вас дело, то стало бы очень стыдно. Хорошо, что это не так. Парни провели там около получаса, может, чуть больше. Этого вполне хватало, чтобы прибить свою совесть на ещё одну неделю. Особенно учитывая тот факт, что в воскресенье он сюда уже не приедет из-за предстоящей поездки. Посещение собора стало привычкой, традицией. Проходить мимо полотен страдающих лиц, окровавленных, расчленённых; чувствовать атмосферу свечей и одобряющие взгляды. Всё это стало обыденностью. Но, как ни странно, провоцировало лишь большую жестокость и отвращение к людям. Возможно, из-за осознания того, что они не такие, как на иконах, в прекрасных историях и песнопениях, а лишь двуногие жалкие создания, не заслуживающие жалости и подвластные слабости. — Ох, приношу свои глубочайшие извинения. Куда сейчас собирается отправиться мой благородный лорд? — скептически уточняет шатен, явно поддетый колким замечанием. Ха, так ему и надо! — Сейчас мне нужно будет подтвердить доставку некоторого товара у порта, а после, зайти ещё в пару заведений. Ничего трудного. Они выходят со священной территории и сливаются с людным потоком. Намного благоразумнее было бы пройти через переулки и улочки: там народа гораздо меньше, меньше движения и стискивания со всех сторон. Но нашему психу всё же приспичило идти через центральные главные дороги, где кареты друг в друга врезаются, дети бегают с мячами, натыкаясь на всех и попадая ими во все части тела, а иностранные торговцы пытаются впихнуть в руки какую-то дурь, издалека напоминающую запрещённую траву. Зато главная дорога — это престижная элита, поэтому пройтись нужно именно по ней. Неудивительно, что через несколько минут «царского шествия» бедняга, проживший, похоже, всю свою сознательную жизнь в десятке миль от столицы, напичканной несколькими тысячами граждан, где-нибудь в затишевой впадине, совсем отстал. Но заметить его отсутствие белобрысый смог вовремя, так же быстро, как найти его взглядом уже около лавки какого-то поехавшего фетишиста, явно затащенного насильно. Приблизившись (не без определённых усилий, конечно), можно было услышать их разговор, а точнее, очередное втюхивание товара, уже намного более пикантного, чем какая-то там травушка. — Сэр, уверен, что Вам и Вашей даме такое очень понравится! Не представляете, они такое любят, честное слово! Ручаюсь, поглядите, они будут в восторге… Было интересно узнать, откуда пухлому, низкому, морщинистому мужчине, одетому в откровенные лохмотья, от которого ещё и пахло отвратительно, знать, что леди любят все эти штучки, разложенные на столе. Какие-то поводки, плётки, кляпы — всё это больше напоминало орудия пыток, но никак не предметы принесения удовольствия. Но мы же следуем по принципу «говорить не то, что думаем», либо «говорить, дабы бесить». Сейчас больше подойдёт второй вариант. Ведь можно бесить шокированного мальчишку, в лицо которого пихали пушные розовые наручники. Смотрелось крайне уморительно, но пришлось, всё же, лебединую парочку прервать. — Ах, Хаджиме-Хаджиме! Мы наткнулись на золотую жилу — всё для наших ночных похотей, видишь? Как мы мечтали! Не представляешь, как тебе бы пошёл этот ошейничек и эти нарученки — как раз для показания твоего статуса в обществе! Но, ох! Увы, несчастье, что сейчас нет при мне кошелька. Простите, нам с нашей прекрасной леди нужно идти, надеюсь, вы встретим Вас ещё раз, когда-нибудь. И, поспешив удалиться от глубоко озадаченного продавца (как минимум потому, что рослого мускулистого мужика назвали прекрасной леди), Комаэда потащил под руку, простите, прихуевшего юношу, и завёл его куда-то на задние дворы. Он даже слова сказать не успел, как на его милейшую душеньку кричать начали. — Да ты! ТЫ! Вот нахрена было ломиться через центр?! Типа, «о-о-о, смотрите, я самый крутой, тут все толкаются и орут, но я же крутой, пойду напролом»?! Какого хуя я стал «леди», ты совсем уже?! Что за ночн -... — Слуга. Почему Вы повышаете на меня голос? Этот вопрос был словно тем самым ведром ледяной воды, с которого началось сегодняшнее пробуждение. Болезненно приводящий в чувства. Зеленоглазый остановился и, похоже, только-только начал осмыслять всё то, что он сейчас наговорил. Он даже удосужился жалобно ойкнуть от понимания, что его может ждать. А ждать могло очень, очень много чего. — Как грубо. Вы смеете на меня ещё и кричать после того, как обратились на «ты»? Оскорбить? А нецензурная лексика просто резала мои нежные уши. Как некрасиво и некультурно так поступать. Ай-ай-ай. — Гм… Я прошу прощения, я… Нагито трепетно приставляет указательный палец к чужим губам, призывая к молчанию. Насколько нелепы будут его оправдания? Злость и внезапная неконтролируемая вспышка агрессии? Случайность? Забыл о своём положении. Банально. Ничего интересного. Не имеет смысла даже слушать. Зато сколько возможностей нового, более жестокого наказания перед ним открылось? Ведь теперь повод намного весомее. Ах, может, не нужно было всё же врать насчет отсутствия кошелька, и скупить там всё? Просто, ради забавы. — Я обязательно возьмусь за Вас, когда мы вернёмся обратно. Возьмусь усердно, сильно, что вы, скорее всего, навсегда запомните этот урок. И как нужно обращаться с высокопоставленными людьми. Он приближается ближе, припирая своего непослушного рабанька спиной к стене. Тот в явной панике напоминает себя в тот самый вечер при подписании контракта. Напуганный щенок, научившийся гавкать, но не научившийся драться. Путей бегства нет. Совершенно. Они слишком близко. Аристократ приближается к уху, и тихим, но властным голосом сообщает: «— Этот урок Вы запомните на всю жизнь, он изменит её полностью, моя зеленоглазая принцесса.»