Чай уже остыл.

Итак, краткий перечень пометок «как выжить, находясь в одном доме, и работая на психа» (скрывающегося под немалоизвестным псевдонимом «Нагито»). 1-е. У психа настолько высокая самооценка, что при любом её задевании тот делает вид, что ему всё равно, но на самом деле весь морщится, скалится, показывает свои беленькие зубки, и по взгляду можно понять, что он в любой момент готов убить тебя куском сухого мыла или пырнуть свечкой в глаз. Скорее всего оставляет все свои фантазии на потом, ведь в общественном месте он весь такой лапочка, невинный одуванчик. А потом всё. Можешь тратить все свои сбережения, накопленные за жизнь, на дорогостоящие похороны. В лучшем случае похороны твоего достоинства и желания к существованию. В худшем — анального отверстия. Так что задевать его самооценку очень, очень, очень нежелательно. 2-е. Не ставьте ему баночку с мёдом на поднос. И знаете, что? Правильно! Хаджиме, гордая ты морда, оба правила нарушил, и его ждёт сущий пи…сущий крах и завершение милой сказки. Потому что это наиужаснейшее, наихудшее, наиотвратительнейшее чувство, когда вас припирают к стенке, суют колено между ног и ласково на ушко сообщают, называя принцессой, что будут вас перевоспитывать. В этот момент как перед смертью: вся жизнь проносится. На полном серьёзе. А ведь надо было, надо было поехидничать до этого! «Ой, ну он ничего мне не сделает, ну я же не открыто его оскорбляю, ля-ля-ля». А потом не смешно, вообще не смешно и не забавно, потому что наверняка придётся стоять и терпеть, кушать-то хочется! Зачем вообще повёлся на все эти большие деньги, работал бы в своей мастерской и не горевал бы. А если не стоять?! Если его, к примеру, подвесят?! О боже, нет-нет-нет, лучше о таком даже не думать! Лучше не думай, не думай, не думай, Хаджиме! Вот. Полностью оптимистичный настрой. Псих через несколько мгновений спокойно отпрянул, со своей лыбой, и весело подметил, что это будет потом. «А сейчас у него важная доставка». Ненормальный. А, нет, ведь существует также третье правило. 3-е. Никогда не доверяйте психу, не приближайтесь к нему слишком близко при возможной опасной ситуации и ни в коем случае (!!!) не отвечайте на «личные вопросы», касающиеся вас, вашей жизни и, возможно, связанные с «возможной опасной ситуацией». Вот пример меня самого: послал все правила к чёрту и решил, что всё будет нормально. Расслабился после фразы «потом». А она ведь наверняка-то и была предусмотрена на снижение внимания и реакции жертвы! Итак. Мы отправляемся за этой «якобы доставкой». Нормально идём, не напролом, что заставляет меня ещё больше расслабиться. Будто к моим словам всё же прислушались. Хах. Обнадёжился, наивный какой. Наверняка это снова было лишь отвлекающим манёвром ради отвлечения от мысли, что рядом находится конченый псих. Приближаемся к порту. Подходим близко (!!!) к краю. Это уже сразу несколько красных флажочков. Во-первых, хоть здесь людей явно больше, чем моих оставшихся нервных клеток за первый день работы, потенциального заказчика не видно. Никто не приближается, не начинает диалог. Нет рядом корабля, загруженного какими-то огромными почтовыми коробками и, соответственно, капитана на нём, активно махающему белобрысому чудовищу. А оно даже не пытается взглядом кого-то найти. Во-вторых, существо всё ещё подозрительно улыбается. Конечно, эта улыбка присутствовала почти всегда, но за короткий промежуток времени можно было уже научиться различать «мне, бл, очень весело от твоего присутствия», от «я сейчас собираюсь сделать что-нибудь, что адекватному человеку, не возомнившему себя крутым плохишом, никогда бы не пришло в голову». Ну и в-третьих, самый огромный флажочек, при виде которого надо было отскочить минимум (!!!) на пять метров, а желательно и больше. Вопрос: «Скажите, пожалуйста. Вы ведь родились далеко от каких-либо источников, что приходилось за питьевой водой ходить несколько километров до колодца и обратно? Тогда, как я понял, Вы совершенно не умеете плавать, и вообще плохо с водой ладите?» Не надо было отвечать: «Ну, да, гмм-м…». Надо было ответить: «Нет, что Вы, ещё как лажу, могу из неё за считанные секунды выпрыгнуть и дать по морде!» Ладно. Скорее всего реально случайность. Нужен же ему кто-то, кто будет какие-то коробки таскать? Тогда это полностью вина его самого. Оступился. Неровный шаг. И уже поздно. Слишком поздно.

***

Шок. Понимание происходящего происходит только через несколько секунд. То... тону?! Быстро размахиваю руками. Бесполезно: ладони просто создают брызги, никак не давая всплыть. Чёрт! Это просто барахтанье на месте. Ледяная вода начинает тянуть вниз ещё сильнее, попадает в нос и глаза. Там щиплет, очень сильно. В ушах гул и шум. Руки пытаются что-то предпринять, вскарабкаться наверх. Может, чтобы хотя бы закричать. Насквозь промокший костюм вовсе не помогает. От этого ещё тяжелее. Какие-то цветные пятна и пузырьки. Дыхания начинает не хватать. Ещё одна попытка махать руками, предпринимая какие-то жалкие попытки плыть. Безрезультатно. Холод сильно сковывает движения. Силы уходят слишком быстро. Внезапная усталость начинает буквально парализовывать мышцы. Безумно холодно. Вместо вдоха делаю несколько глотков воды. Горько. Больно. Дно манит сдаться и мирно опуститься к нему, на мягкий песок. Нет! Нет-нет-нет! Не так, точно не так! Шея. Лёгкие. Нельзя глотать! Там, выше, свет! Тянуться к свету. Взмахивай! Вверх, выше, ну же! Ногами! …К нему нет сил тянуться. Последние взмахи хотя бы ступнями. Рядом начинают плавать маленькие красивые пузырьки. Какая-то горечь на языке. Мир медленно сменяется сплошной темнотой вместе с невыносимой болью в груди. Лишь какие-то крики далеко, очень далеко, их вовсе не слышно.

***

— Неужели погиб? — Не может быть. Подождите, сделайте искусственное дыхание! — Надо откачать воду! — Неужели он зашевелился?! Смотрите! Смотрите! Свет. Слишком яркий, к нему вовсе не хочется тянуться, а, наоборот, зажмуриться или отвернуться куда-нибудь в сторону. Странно в данной ситуации. Стоп, свет? Он умер? Загробная жизнь? Тогда это рай? Он ведь не бил никого, не убивал, был в принципе хорошим мальчиком. Да? Да? Нет, нет, вовсе нет. Слышен шум, какие-то переговоры людей, а тело слишком сильно ноет. Болит. А если чувствуешь боль, значит жив! Правда жив! …Но как? Хината внезапно начинает откашливаться, сильно, всей этой наглотавшейся солёной водой. Даже «заплёвывает» всё вокруг себя. Но лёгкие начинают работать, грудь плавно вздымается вверх-вниз. Вау. Вау! Резко открывает глаза. И, конечно, первым делом видит его лицо. Ещё бы, чьё же ещё. Совершенно спокойное. В нём даже нет какой-либо насмешки или привычного высокомерия. Скорее… заинтересованность? Если бы сидел, явно начал бы неловко ёрзать на месте. Оно моргает, а затем, слегка наклонив голову вбок, задумчиво уточняет: — Никогда не думал, что можно настолько плохо не уметь плавать. Ну вот. Ничего большего ожидать и не стоило. Какое сочувствие, он на кого работает? Даже кидаться какими-то умными фразочками по типу «можно либо уметь плавать, либо не уметь, третьего не дано, дурень» будет лишь тратой времени. Да и тем более, навряд ли получится говорить: скорее всего, голос ушёл на несколько ближайших часов. (Правило первое ясно мигает над словом «дурень» — ещё одна причина не разбрасываться чем-то подобным). А ещё зеленоглазый неожиданно для себя самого подмечает, что белые прядки волос влажные, даже мокрые, с бледного лица в некоторых местах стекает вода, да и, о боже, Нагито, кажется, без рубашки. Без рубашки. Волосы. Вода. Неужели он… — Расходимся, народ! Он очнулся, ничего интересного больше не будет. Уходим, уходим! — Тьфу ты! Наразвелось раздолбаев, а потом ходи спасай. Нечего было в порт соваться! Молодёжь. Толпа начала медленно рассасываться; всем любопытным наблюдателям, хотевшим поглазеть на откашливающийся полу-труп, смотреть и правда было больше не на что. А слуга ещё лежал несколько минут на палящем солнце, стараясь согреться и набрать больше необходимой энергии. Ведь рядом сидел псих (а может, всё же не псих?), с которым при больших признаках жизни придётся разговаривать. А любовь к разговорам за последнее время как-то очень сильно поугасла. Вообще, если соображать не как пятилетний ребёнок, то получается псих (вопрос всё еще остаётся открытым?) спас его? По идее он умеет плавать, достаточно хорошо плавать — богатенькие люди, которые могут позволить себе такой особняк, часто ездят на море, считая это «престижным отдыхом». Да и намок не просто так — вместе явно не упали. Но зачем? Он же мудак. По идее для него одной слугой меньше, одной слугой больше — разницы не должно быть? Или нет? Когда вопросы ну явно превышают количество даже предполагаемых ответов, это обозначает одно: математика — это не ваше, либо хватит думать. Возможно через некоторое время они появятся, слишком много размышлять об этом пользы не принесёт. Да и сейчас работа детектива ему явно светит. Шатен наконец принял сидячее положение, потянувшись, и понял, как всё же прекрасно чувствовать опору. Прелестно, что даже готов расцеловать эти пропитанные запахом соли доски под ногами, лишь бы они оставались с тобой как можно дольше взамен этой невесомости и неизвестности. Даже самая страстная ебля будет нервно курить в сторонке! А он-то девственник, в этом толк знает! …Ладно, было всего лишь один раз… и то… по пьяни… но было же! Было. Значит он может с полной уверенностью сказать, что чувствовать опору всё же в сотни раз круче. — Неужели такое интересное занятие, как рассматривание неба, уже успело Вам наскучить? — похоже, кое-кто тоже уже оживился, — Знаете, из-за Вас я уже опаздываю по своему драгоценному графику, придётся перенести некоторые свои важные дела на другие дни. А ещё, если Вы не заметили, август, к сожалению, ещё не наступил, и без моей рубашечки я испытываю довольно сильную прохладу. Видите ли, в отличие от некоторых не люблю плавать в одежде. Так что давайте, Вы поторопитесь, и направимся уже обратно домой. Это приказ. Хаджиме ёжится от одной мысли, что сейчас надо будет вставать и куда-то переться. Особенно когда целиком выдохся так, будто целый день таскал кирпичи или пахал грядки, или рубил дрова… что там ещё есть? Как Атлант держал на своих плечах небесный свод… вроде всё? Тело же услужливо решило об этом напомнить, и когда он встал, заныло целиком и полностью. Особенно решили обратить на себя внимание руки: вот же самовлюблённые кретины, не нажрутся вниманием. Ну ничего, перетерпеть вполне возможно. Карета уже стояла здесь, неподалёку; удивительно, за какой короткий срок беловолосый смог её поймать. У обычного гражданина уходило на это хотя бы минут десять, если не больше (ладно, мы не учитываем вариант лежания под солнцем без сознания на протяжении нескольких часов). Наверняка здесь была замешена сила его нечистого взгляда, отчего кучеру пришлось остановиться и срочно направиться к порту, пока его мозг постепенно забывал, куда хотел направиться изначально. Уселись. Несколько минут тишины. Смотрят в окно на начавшее рыжеть небо, на пол, на качающийся потолок, на складки на одежде, но не на друг друга. Или может, только слуга так делал. Сам-то он благополучно рассматривал свои ботинки, так что точно сказать не может. Скучно. Очень скучно. Всё же разговоры — вещь намного увлекательней и затягивающей. Хорошо, разговор. Но как его начать? Ядовитые комментарии были бы явно не к месту: как-никак, всё же он был спасён, а совсем неблагодарным выглядеть не хочется. Может, потешить чужое эго? Задобрить? Угроза быть перевоспитанным всё ещё навязчиво прокручивалась в мыслях, снова и снова, не давая покоя. Мало ли что. Почему-то отчётливо казалось, что она точно будет воспроизведена в реальность. Что ж, тогда действовать нужно решительнее. — Мм… Комаэда-сама? — очень сиплый и тихий голос разгромил нависшее молчание. Обращаемый развернулся (всё же, похоже, он глядел в окно) и вопросительно приподнял бровь. — Да? — Почему Вы ходите в церковь? Вы ведь явно не верите во всё то, что там слышите. О чём проповедуют. Не придерживаетесь тамошних законов. Тогда зачем тратить своё время и деньги? Парень недовольно поджимает губы и задумчиво постукивает по рамке стекла, словно подбирая возможный наилучший ответ в своей голове. Сколько там вариантов? Тысяча? Или всё же меньше? Но, конечно, воспользоваться хоть одним из них просто не в его стиле. Он поворачивает голову и с невозмутимым лицом отвечает вопросом на вопрос. — Как я понимаю, Вы успели вдоволь наговориться с Казуичи и Махиру? В словах будто слышался едва заметный упрёк. Главное — не начать случайно ненавидеть себя за общение с людьми. — Ну… после завтрака, когда Вы сидели у себя в кабинете, занимаясь какими-то делами… пообщались, наверное, час, или два. Интересно было узнать побольше о такой яркой личности, которая буквально бесится из-за мёда на подносе. Хорошо, возможно он до сих пор держит сильную обиду после того случая. Очень сильную, даже парой-тройкой спасений не отделаться. — Ага. И Вы смеете предполагать, что уже превосходно меня знаете, как облупленного, и можете в голове уже сформулировать точный образ? За один день? Из-за мнения других людей? — Э-а! Нет, я не это имел в виду… Просто, мх… Наоборот. Вы ведь спасли меня, да? Могли этого не делать. Могли стоять, смотреть. Могли… — А может, это я Вас туда толкнул? Может просто не предполагал, что Вы начнёте захлёбываться в первые двадцать секунд? Ох. В груди что-то неприятно ойкнуло, причём достаточно внушительно. Да уж. Не оступился всё же. Но так быстро сдаваться здесь никто не будет. — …Гм. Вы не дали мне договорить. Если Вы толкнули, то может, хотели утопить? Но спасли. В последний момент проснулись остатки совести? Значит они всё ещё есть! Тогда, может, вы лишь пытаетесь убедить других и себя, что мудак, но на самом деле… Снова прервали. Грубо и холодно. Может задет за живое? Он хочет жить под своим собственным образом? Но ведь… ведь быть собой намного легче? Является ли он собой когда злится? Когда молчит, задумываясь о чём-то? Когда злорадно улыбается? Или же это притворство? То, чем он хочет казаться, но не то, чем является? — Хаджиме. Позвольте я дам Вам небольшой совет. Не пытайтесь искать в людях то, чего в них нет. Это глупо. И наивно. Может мир и не разделяется на чёрное и белое. Но если человек ведёт себя как мудак, значит он мудак. Разве это не очевидно? Вот как. Ладно. Даже не хочет, чтобы к нему относились хорошо. Ему это и не нужно подавно. Как можно быть… таким? Разрушать хоть какие-то надежды на.? — Притворяются как раз те, кто пытается выдать себя за хорошего и до тошноты прилежного идеального паиньку. Мы все эгоисты. Просто кто-то это в себе подавляет, а кто-то смиряется. Как я. Каждый разговор с этим человеком выматывает. С ним реально сложно… говорить. Может в какой-то степени это притягивает? Зажигает желание игры и сражения? Нет, не так. Обычное желание удовлетворения социальной потребности. А так как выбор сейчас невелик, приходится довольствоваться тем, что имеется. Вот и всё. Пока они ехали, по земле прошёлся вялый дождик, оставляя за собой небольшие сгустки тумана. Дымка. Всё равно можно всё различить. В это время года уже зацвела лиловая сирень, маленькие ромашки, которые кажутся такими незаметными по сравнению с ней. Зато простые. Конечно, пейзажи красивы. Но неужели интереснее? Почему Нагито так похолодел и теперь предпочитает просто любоваться этими цветочками? Что-то пошло не так? Ох, а в таких местах в детстве, шатен проводил уйму времени. Даже не на пикниках — просто бегая босиком по мокрой траве, а потом забираясь на какое-нибудь одиноко стоящее дерево. Сваливаясь с него, наверное, дюжину-другую раз, но забираясь. Со жгучими ссадинами, с синяками и взъерошенной причёской, но забираясь. Вот тогда любоваться. Тогда вид красивый. Может, если передать этот огонёк счастья от красивых вещей, можно попробовать копнуть глубже? — Ах…ам. Гм? Мы не могли бы остановиться? — А? — этот был словно выведен из своего личного транса полу-умного карася. Что ж, хотя бы откликнулся. Если сейчас благоразумно потянуть все нужные рычажки, можно добиться неплохих результатов, — Зачем? — Нужно. Всё же не хочется получать этот «жизненный урок», и я хотел бы отблагодарить Вас. Может толстый лёд даст трещину? — Хах, какое бесполезное занятие. Думаете, если мы выйдем на улицу и романтично посмотрим на распускающуюся фауну, мои грешные мыслишки о том, чтобы взять Вас не в самой приличной позе сразу меня отпустят? Тем более, очень бы хотелось получить благодарность немного в другой форме… О боже. Лучше бы не выводил психа из этого его «транса», «молчаливого состояния» и всех этих штук. Сидел бы там себе спокойно, никого не трогал, не бесил бы так, хотя бы. Но нет, слугу что-то потянуло за язык, надо же квита-а-аться как-то. Может и правда без «совести» и «чувства морали» живётся намного легче? Почему же тогда все поголовно не захотели стать злодеями и антагонистами? Бьёшь всех, убиваешь, избиваешь, относишься буквально как к коровьему навозу, а потом у тебя ещё и армия поклонниц, которые любят «плохих мальчиков». Наслаждение, а не жизнь. — Ну ладно. Если настаиваете, можем остановиться ради Ваших нелепых попыток. Господин спокойно открывает дверцу, внимание, ехавшей на большой скорости кареты, отчего кучер перепугивается и останавливается, боясь, что что-то сломалось. Но нет, это лишь очередные выебоны нашего очень плохого мальчика. — Большое спасибо. Читаете мысли, очень не плохо для животного с микроскопическим размером мозга. Мы решили немного прогуляться. А Вы нас подождёте, хорошо? Что Вы, не надо так злиться, бровки хмурить, — смешок, — я потом положу Вам на бедненькую лапку… м-м… сто фунтов, хватит? Это ведь почти в пять раз больше цены всей поездки, верно? Вот и договорились. Хаджиме, можете выходить. Муэ. Всё равно адекватным быть как-то приятнее. Ничего. Сейчас нужно сконцентрироваться на другом. Выпрыгнув юноша без пауз и слов рывком стянул свои туфли, туфли аристократа (теперь уже тот стоял в недоумении, как рыбка, выброшенная на песчаный берег, глупо лупающая глазами), схватил его за руку и потащил чуть дальше от шумной дороги и скачущей по ней лошадям; вглубь, где трава мягче, цветы больше, а небо голубее. Правда, сейчас уже розовее. — К-куда мы несёмся?! — белобрысый еле дышал, запинаясь, но продолжая бежать следом: в противном случае хрупкую ручку просто бы оторвало. А Хината не отвечал на вопросы. Вот, вот здесь уже никого нет. И поступать он будет вовсе не подло. Потому что это не вода. Потому что в белых бутончиках ландыша не нужно уметь плавать. Он внезапно отпускает чужую кисть, отчего соучастник с элегантностью бабочки летит на землю. И падает. Как и предполагалось, в цветы, отчего ему, наверное, не так уж и больно. Зато экстремально — два метра полёта, высший пилотаж. Нагито даже не морщится, просто сначала обиженно хрипит своё «кх-х-х-х», а затем, похоже, смиряется и растопыривает руки в стороны. Зеленоглазый же, сам разогнавшись, падает рядом. Только ему попалось не такой мягкое местечко. — Гхз-з-з… что ж, мои шансы возросли? — Знаете, Вы только усугубили своё положение. Кажется, Комаэда еле сдерживал смешки. Вот же… весь такой несчастный, а сам смеётся. Из-за чего же? Ладно, может, на самом деле ситуация улучшилась, или, по крайней мере, не пробила дно, что диалог ещё не опасно продолжать. — Разве не хорошо полежать на немного влажной травке? На небо посмотреть? — Почему нельзя было просто попросить меня лечь? — Потому что после боли и отчаянья счастье ярче. Вот я, например, сейчас наслаждаюсь этими облаками намного больше, чем, например, наслаждался бы вчера. Или позавчера. — То есть, по-Вашему, человек может быть полноценно счастлив лишь после страданий? — А…когда я говорю, это не звучит так пессимистично. Но да, наверное, так? Не знаю, херовый из меня философ. — Какой интересный взгляд на жизнь. Что же, сколько мы ещё будем лежать и… мх, это вроде как приносит удовольствие? Сколько мы еще будем здесь лежать и наслаждаться? — Пока Вы не скажете, что не планируете воплощать свои грязные планы в жизнь. По крайней мере в ближайшее время. — О, то есть, пролежим до конца наших дней! Упрямый. Осёл. Ему-то явно хорошо и приятно. Так почему нельзя просто поддаться приятной атмосфере, приятному одурманивающему запаху и, наконец, отпустить? Но нет, до последнего на своём стоит. Неподалёку снова начался дождь. Его было слышно отсюда: «кап-кап-кап-кап» о землю. Кап-кап-кап-кап. Тогда времени, если они не хотят второй раз за день промокнуть насквозь, осталось катастрофически мало. — Хорошо-хорошо. Последняя попытка пробудить в Вас что-то похожее на доброту. — Валяйте. Я посмеюсь. Шатен устало срывает несколько ближайших ромашек и скрещивает концы стебельков. Узелок. Вплетает ещё несколько штук. Господин с нескрываемым любопытством наблюдает за ловкими пальцами, делающими незамысловатые движения. Добавляет, переворачивает, вдевает, завязывает, закрепляет, добавляет… на это всё ушло, наверное, минут десять, если не меньше. А в ладонях лежал красивый… веночек? И правда, венок из ромашек. Как… мило. Он надевает получившееся украшение на белую голову. Как и задумывалось: ромашки ей очень пошли. Теперь выглядит как невестка на свадьбу, пх. — А… это всё? Какая прелесть. Вы ведь понимаете… — Что Вас не поразил? Конечно. Зато смотрится симпатично. Даже сестру мою чем-то напоминаете. — Сестру? Ладно… и. Что мне с этим делать? — Ну… сначала посидеть в тишине. А потом сказать спасибо. Вот она, тишина. Не безупречная, конечно: капли, бьющие по траве, уже отчётливо слышны, и по-хорошему надо было бы убираться отсюда. Но внезапно накатила эта недостающая атмосфера умиротворения, продолжающая держать их здесь. Спокойствие. Возможно даже… крохотный огонек мимолётного счастья? — Спасибо. — Ага. Сейчас бы ещё в эту обстановку закат. Но солнца не было. Были тучки, но почему-то они вовсе не казались грозными и удручающими, как обычно. На короткий момент, возможно, тучки даже стали друзьями. — Давайте заключим пари? Нагито протягивает руку, даже слишком дружелюбно, что напоминает демона, предлагающего сделку на душах. Что он задумал? Почему так неожиданно решил какое-то пари предлагать? — Ну и какое же? — Я уверен, что в следующее воскресенье, когда я буду на приёме вечера своей невестки, Вы сами дадите мне себя поцеловать. Без шантажа и не за деньги. Возможно даже сами потянитесь. Самоуверенности хоть отбавляй. — А если нет? И Вы проиграете? — Я скажу, что был не прав. Просто хочу сейчас закрепить в памяти этот момент, чтобы потом посмеяться над Вашей предсказуемостью. А потом будет смеяться над своей зазвездившейся самооценкой. Что ж, он же ничего не теряет? — Хорошо. Посмотрю, как Вы расстроитесь, когда проиграете. Ладони сжимаются в торжественном рукопожатии. По прядям волос начинают стекать длинные, тянущиеся струйки воды. Вниз, по спине, по рукам. Это даже не дождик, а целый ливень. И им от него некуда бежать. Кап-кап-кап.