Чай уже остыл.

— Мамочка, а мы скоро приедем? Белокурый мальчик трепетно сжимает шёлковую ткань чужого платья. Он, конечно, был очень терпелив (одно из качеств, которым безмерно гордились родители), всегда достойно держался на каких-нибудь долгих, важных и безмерно скучных заседаниях; но не настолько, потому что они ехали, наверное, часа три, если не больше. Ехали нудно. А в неудобной карете, пропахшей отвратительным запахом, заняться-то особо нечем. На балах, к примеру, можно поиграть в забавную игру — взглядом переодеть каждого гостя в какую-нибудь странную, совершенно не подходящую для него одежду. Заграничного принца в пышные юбки, саму королеву — в миленькую розовую пижамку. Или отправиться исследовать здание, в котором всё торжество проводилось. Будь то поместье или дворец — бегать по длинным вьющимся лестницам, осматривать новые помещения, лампочки, картины — всё это очень занимательно. А здесь так скучно. О-о-о-очень скучно. — Малыш… ну ещё часок, наверное. Это очень важное событие, понимаешь? Мама с папой не могут его просто так пропу.. — ласковый голос был бесцеремонно прерван. Послышался громкий выстрел. Ржание. Грохот. Эти неизвестные и очень пугающие звуки, от которых мурашки ордой прошлись по бледной коже, а сердце ушло в пятки. Он даже ничего не понимает, он просто пугается, сильно. Кажется, даже прикусывает губу до крови: может поэтому во рту так неприятно и солёно? Женщина вскакивает с места, схватив самое ценное, что у неё есть — своего ребёнка, и заваливается на пол. Точно, она была очень-очень умной. Потому что, кажется, поняла, что произошло, и за считанные секунды приняла верное решение. Которое спасло жизнь, по крайней мере, детищу. Стёкла звучно разбились, осколки полетели в разные стороны. Быстрые шаги. Нет, это даже не шаги, это бег! Гам. Несколько незнакомых голосов, очень резких и грубых, слышатся снаружи. Кто это? — Ого-го-го, неужели какие-то напыщенные аристократы? Вот удача… Вовремя на охотку вышли-то, да? — Наверное! Лошади белые, да и карета, смотрите, какая нафыренная! Завитушки тут всякие! Тогда, похоже, сегодня поживёмся на славу! — Хо-хо-хо! Мне уже это о-о-очень нравится! Кучера хоть застрелили, лоботрясы? — Да, прямо в голову, сэр! Вон лежит мёртвенький уже, на готовчик. — Тогда идите вытаскиваете, кто внутри есть; тут неподалёку озерцо, думаю, быстренько управимся. Мать сначала прижала крепче, сжимая своими хрупкими ручками и передавая всё тепло, а затем со всей силы отпихнула так, что мальчик завалился под скамью, а сама быстро-быстро зашептала дрожащим запинающимся голоском так тихо, что мог услышать лишь он. — Милый… всё х-хорошо, мама тебя очень-очень любит-т… только не высов-вывайся и не говор-ри, веди себя т-тихо… потом, если папа не приедет, беги, милый я…я тебя люблю. Бамс! Не успевает опомниться, как дверь рывком открылась, чуть не отлетев, и какие-то чужие руки схватили бедненькую… Снова голоса, смех, пол качается из стороны в сторону, но Нагито всё еще лежит под скамейкой, до ужаса испуганный и трясущийся, но лежит. Как же страшно. Он не понимает, почему они остановились, почему окошки разбились, почему кричащую маму куда-то тащат… он ничего не понимает, но, как она попросила, сидит очень тихо, даже сдерживая звук стукающихся зубов. Потому что он послушный, и будет слушать: мама умная, она плохого не скажет… — Кроме этой никого больше нет? Даже без мужика ехала, вдова что ль? — Нет тут никого больше, отвечаю! Это же тебе не золотая монетка, чтобы в сидушке или под скамейкой спрятать. Всё, давай запирай, потом, может, ещё проверим. Нужно же с бабёхой разобраться. Щелчок. Он сидит ещё несколько протяжных долгих минут, а может, и больше. Всё ещё с трясущимися зубами. Никого. Стихло. Наследник осторожно подвинул затворку и немного выглянул вперёд. Пусто, здесь никого нет. Чуть вылез. Голова побаливает. Отлетел, наверное, слишком сильно. И руки саднят, расцарапались. Как после драки с бродячими котами какими-нибудь. Долго ещё никого не будет? Разве они не опоздают? Скоро папа приедет? Почему он один, оставлен сам себе? Робко встаёт на носочки и совсем немножко выглядывает в окно, что снаружи видно лишь белую макушку. Да и похоже, никому нет дела до какого-то там белого шевелящегося пушка. Все собрались вокруг какой-то тётушки и… ох, да это же мама! Мама, вон она стоит и разговаривает с дяденьками в черных пальто! Только их несколько, а мама одна… прямо как он сейчас. И почему она плачет? Что случилось, о чём они говорят? Почему…? Они на озере. Кто-то долбит прорубь. Мама кричит. С неё сдёргивают какие-то заколки и брошки. Зачем, она же на балу теперь не будет такой красивой! Толкают. Все толкают маму по кругу и как-то зло смеются… Им что, смешно от того, что мама плачет?! Ей же больно, они этого не понимают?! Она оступается и проваливается в прорубь. С большими брызгами. Подождите, озеро же холодное, мама простудится! Будет кашлять, ей будет плохо! Прекратите! — Мама! Забыв на мгновение о поручении, он начинает кричать, но они слишком далеко чтобы услышать. Почему они ей не помогут?! Они же видят, что мама не может сейчас плыть, ей холодно, почему они смеются?! Они что, настолько глупые?! Они не понимают, вдруг мама сейчас… Утонет?! — Мама-а-а! — вопль ребёнка, в котором отчётливо слышатся еле сдерживаемые слёзы и примесь отчаяния. Безвыходность. Он так сильно боится потерять родного любимого человека. Но ничего не может сделать. Никто не слышит его крики, он просто надрывает голос, ничего большего, и всё. — Мама, мама, мама! Помогите, мама! Она ведь уже захлёбывается. Почему никто не может взять эту барахтающуюся руку? Почему-у-у-у?! — А-а-а-а! Колотит дверь, пытаясь выбраться, подбежать, сломя голову, помочь. Но издаёт лишь шаткое постукивание замка о стенки. Детские слёзки начинают длинными дорожками стекать по щекам, обжигая их. Так жалко выглядит, трясётся и плачет; дядюшка бы сказал, что он слабый… Нагито всегда был очень слабым, он даже дверь не может открыть, чтобы хоть чем-нибудь помочь… Теперь не кричит, от него исходит только тихое «хнык-хнык». Там, где-то рядом уже слышен топот несущихся коней. Похоже, это папа подъезжает… Сейчас он подойдёт, сцепит всех этих дяденек, повалит, а потом отвезёт куда-нибудь, наказывать. Потому что они плохие, очень плохие. Мальчик снова встаёт на цыпочки, чтобы ещё посмотреть. И правда. Они уже испугались и начали разбегаться в разные стороны, как какие-нибудь жалкие пугливые жучки, букашки… всё равно их поймают, ужасные насекомые. А прорубь так и осталась. Там уже нет волн, плескания, пенки какой-нибудь. Почему? Папочка же сейчас подойдёт, нужно лишь подождать, и маму вытащат. Она ведь дождётся? А может сама сейчас всплывёт, она же всё-таки сильная! Но мама так и не всплыла. …Мама так и не всплыла, мама так и не всплыла, мама так и не всплыла. Горло простужено, в глазах назойливо щиплет, подступает новая партия горячих слёзок. Почему опять плачет? Не должны же… хны… мальчишки так сильно реветь…не должен… Щёки красные от холода. Ладошки окоченели, пальцы сгибать невозможно. …не должны... В груди сердце бьётся часто-часто. Лучше бы оно вообще больше не билось.

***

Комаэда просыпается не как обычно, а рывком, с прерывистым частым дыханием. Вцепляется в одеяло, даже как-то слишком нервно, а на всегда невозмутимом лице на долю секунды проступает животный испуг, с широко распахнутыми глазами и дёргающимися ресницами. Это… это был сон. Всего лишь сон произошедшего около пятнадцати лет назад. Почему тогда вспомнилось? Давно ведь отпустило. Странно. Ему вообще ведь сны не снятся. Уснул-проснулся. Уснул-проснулся. Тогда почему…? — Ам… гм, доброе утро, господин! У Вас всё в порядке? Несколько секунд назад Вы выглядели не лучшим образом, да ещё и сильно ворочались во сне. Ох. Точно. Как можно сразу не заметить присутствие другого человека в комнате? Ладно, даже не просто другого человека, а целого Хаджиме. А это очень многое меняет: такого необычного индивидуума не заметить довольно проблематично. А, ну ещё немаловажный факт: целого Хаджиме, плетущего странные, но милые веночки из ромашек, думая, что это что-то изменит. Вот. Теперь определение максимально точное и корректное. Такой сразу в глаза бросается. А сейчас весь невзрачненький стоял, ну и ну. Смотрит. Даже скорее бесстыже разглядывает, какой неэтичный. В мозг медленно пришло осознание самой причины. Ну конечно. Аристократ снова завис на несколько секунд, всматриваясь в черты чужого лица, а нужно ведь ещё на вопрос отвечать… Иногда потребность разговаривать с людьми ну просто выводила из себя, заставляя гореть ярым желанием вырывать волосы на голове. Если бы он правда так делал каждый раз, когда желание шевелить бледными губами пробивало давно пробитое дно, то давно бы стал лысым, что выглядело бы, мягко говоря, не очень симпатично. А притягательность — залог успеха совращения виноватых слуг. О боже. Ладно, необходимо ответить. Ещё несколько секунд занятого молчания, отчего со стороны создаётся впечатление о лёгкой умственной отсталости. Вот зачем надо было придумывать эту манеру здороваться, потом ещё отвечать… уэ. «Из вежливости», что это за ересь такая? Ах, точно! Белобрысый сейчас не в компании светских львиц и сеньоров в чёрных пиджачках, значит, может элегантно забить на всю эту толерантность, причём аккуратно и тихо. Как можно о таком забыть и крючиться, чтобы такого остроумного ответить? Так и ещё этим забитым гвоздём есть возможность потом выколоть глаза, провести несколько небрежных линий по коже, проткнуть нежную плоть… ладно, оставить как козырь. На будущее, в случае чего. — Вы принесли мне мой обычный завтрак? Как услужливо подсказала Махиру, предполагаю? Я хочу шоколадный бисквит, сейчас же! А вот это всё, что Вы так старательно мне пытались нарезать, можете скормить бездомным кошкам, примерно их уровня качество еды. Даже смотреть не буду, я прекрасно знаю, что там! Вообще, возможно частично, слова были не просто способом, чтобы очередной раз позлить подопечного. Да, на самом деле, внезапно безумно захотелось шоколадного, тающего во рту бисквита. Он же такой сладенький, приятный… и ничего тут с собой не сделаешь! На удивление зеленоглазый даже не скривился в привычной для него манере, вроде «боже, как я тебя ненавижу, ну, выхода у меня всё равно нет, но я хочу зарезать тебя ночью, нет-нет, мне тогда зарплату не выплатят…»; только покорно сел на одно колено, чуть преподнося свой серебряный поднос вверх. — Разве я непонятно сказал?! Шокола..- На фарфоровой тарелке был маленькими кусочками порезан тот самый бисквит. Пышный, покрытый глазурью, и маленькой красной клубничкой посредине. И, наверняка, очень нежный на вкус. — Как вижу, моя интуиция никогда меня не подводит. Знаете, я сегодня проснулся и отчётливо понял, что Вы не захотите обыденной жареной яичницы, печенья или фруктов, как по словам Казуичи, просили всю жизнь на завтрак. Меня настойчиво теребило ощущение, что сегодня Вы внезапно попросите что-то новое, иное, но — он улыбнулся, показывая свой идеальный ряд белых зубов и, похоже, еле сдерживая смех — не думал, что попаду так точно. В самое яблочко, неплохо, правда? Хорошо, чётко, признаём. Нагито бы открыл рот от приступившего, мягко говоря, удивления вперемешку с крошечной щепоткой восхищения, если бы до последнего не держал маску невозмутимости. Интересно, очень интересно, неужели его действия… стали предсказуемы? Причём, как было упомянуто, невероятно точно предсказуемы. Как то, что этим летом не выпадет снег, или то, кто победит в битве между пятилетним ребёнком, или сорокапятилетним. Такое вообще возможно? Ел себе десяток лет свою жареную яичницу с печеньками, ел, а потом внезапно перехотел. Это можно предугадать? Напоминает какую-то явно нездоровую «интуицию». — М-м-м… всё же не могу не согласиться. Моя прелесть решила стать послушной умничкой? Так быстро? Как мило. Что ж, благодарю. Но, Хаджиме, понимаете, я в последнее время совсем разленился… Ха-ха-ха…ха-ха-ха… Комаэда тоже не уступчивый кудрявый барашек, он тоже упорный и упрямый, и тоже так быстро не бросит поставленную перед собой цель. В голове, со скоростью молнии, в летнюю мокрую грозу уже прозревал новый план, перерастающий в ненасытное желание. Не, ну может быть, есть такой факт, что это не только забавы ради желание, а желание ощутить чуть больше заботы и внимания к своей персоне со стороны одного единственного человека. Но это не точно, и вообще, очень маловероятно. — Да? Чем же я могу Вам помочь, господин? Сделать какую-то бумажную работу? Убраться в помещении? Хорошо, я прямо сейчас могу отправиться… — М-м-м… Хаджиме, покормите меня.~ Существуют люди, которые читаются как открытая книжка, бывает. У них на лице сразу написано аккуратным текстом и недовольство, и растерянность, и все-все эмоции, которые они по каким-то причинам не научились хотя бы немного сдерживать. Они совершенно бы не подошли на работу ни дипломатом, ни правителем, ни на какую-либо ещё должность, где необходимо качественно врать о своём отношении к оппоненту. Потому что просто этого… не могут. Как бы ни старались. Вот слуга был как раз из таких. Острый носик сразу морщится, глазик дёргается, кулачки сжимаются, но при этом считает, что весь его вид остаётся все ещё неприступным и загадочным. Глупенький, ох, какой глупенький. — Извините, я Вас правильно понял? Вы не хотите есть самостоятельно? — голос слегка дрогнул, но оба решили деликатно эту деталь проигнорировать. — Совершенно верно-о-о. Я так устал, так устал, я хочу быть накормленным вашей вкусненькой выпечкой, которую Вы приготовили специально для меня-я-я. Хочу ощущать, как она медленно падает в моём горле, пробирается вниз, в живот; я хочу чувствовать, как она переполняет меня… Это приказ, если Вы сами не сумели об этом догадаться, дорогуша.~ Лицо шатена приобретает серый похоронный оттенок, но он всё ещё изо всех сил старается удержать итак скрипевшее самообладание. Держится из последних сил, потому что ну никак нельзя просто заистерить и метнуть с размаху в лицо подносом. От этого будут не лучшие последствия, а сейчас не хотелось особо нарываться на какое-нибудь чудесное шоу. (Хотя размазанная по лбу и щекам коричневая смесь смотрелась бы, безусловно, забавно.) Да и тем более, в кормёжке нет ничего «такого». Больных, к примеру (а зачастую всё же присутствовало мнение, что господин больной), часто кормят с ложечки, ведь из-за слабости они не могут поесть сами. А этот может, но просто решил поиздеваться, так что следование его провокациям будет очевидным проигрышем. Проигрывать же явно никто не собирался. «Позориться нужно до конца» — говорил какой то мудрец. Или же нет… — Снимите обувь и сядьте на кровать, по центру. Просьба довольно специфичная. — Но, господин, это же Ваша… — Выполняйте. Хината смиренно наклоняется и немного дрожащими пальцами (мало ли, зачем его в кровать приглашают) расстёгивает застежку своих чёрных лакированных туфель. Снимает пиджак, чтобы, если что, не запачкать, вешает на стул и покорно садится в назначенное место, в одной просторной рубашечке, брючках и в белых перчатках. — Поставьте поднос на тумбочку, и можете приступать. С нетерпением хочу попробовать вашу пряность. Он кивает и, вдохнув побольше воздуха для храбрости, тянется к ложке. Обыкновенная кормёжка. Нужно, чтобы бисквит благополучно достиг из точки «А» в точку «Б». И не упал. И чтобы ложка случайно не сменила маршрут и не врезалась в лоб. Или в щёку. Или шею. А если она врежется с разгону и сломает черепную коробку?! Что за глупые мысли. Ничего она не сломает. Точка «А», точка «Б». Всё. Весь собой успокоенный и с дико трясущейся ладонью зеленоглазый в итоге всё же роняет эту несчастную чёртову серебряную ложечку на четвёртой секунде, прямо на половине пути. Какая ирония. Та тихо падает прямо на шёлковое одеяло, которое, наверняка, как и любая другая вещь в этом доме, стояло целое состояние, и измазывает его тёмно-коричневым пятном. Удача, наверное, по ошибке вычеркнула его из своих списков любимчиков. А был ли он там вообще? Бледные губы медленно расползаются в злорадной ухмылке, снова, будто специально выжидали этого момента. Выжидали, поглядывая за жертвой из-за тени листвы, когда она наконец оступится. И она оступается, лапка соскальзывает со скалы. А затем они с наигранным поражением и печалью драматизируют, перед тем как напасть и разорвать нежную плоть когтями: — О-о-ох, какое некрасивое недоразумение. Я думал Вы уже пошли на исправление, но моя принцесса всё же снова напортачила, даже не успев толком расплатиться за прошлый промах? Какая жалость.~ Откровенный пиздёж, ярче здесь никак не выразиться. У больного искренняя нескрываемая радость, нет, даже не просто радость, а чистый щенячий восторг от чужой долгожданной ошибки. Со стороны видно, как пташки начали порхать в груди и распевать триады; глаза загорелись ярым огоньком, а руки сдерживают желание захлопать. Ребёнку снова дали поиграться с любимой игрушкой. А насколько нужно быть недоразвитым, чтобы упустить такой шанс? — Ай-ай-ай, и что же мне с Вами делать? Может доходчиво показать, что именно требует господин? Насколько же вас трудоёмко содержать, что приходится по утрам двигаться. Аристократ медленно отодвигает одеяло и пододвигается на четвереньках поближе. Ещё ближе. Да, вот так, когда можно услышать отчётливый бешеный стук чьего-то сердечка. Какой сильный испуг от незаурядного приближения. Значит достигнут определённо нужный результат. — Давайте я покажу вам как быть заботливым педиатром. Скажите «а-а-а-а». Юноша нерешительно и смущённо приподнимает губы, открывая вид на невероятный пейзаж ротовой области. Что делает Нагито в этот момент? Конечно, исключаем вариант, что ведёт себя как адекватный и, к примеру, сдерживает обещание что покормит… Ну, нет предположений? С приятным чувством собственного превосходства, которое, похоже, совсем затуманило бедняжке разум, он одной рукой стискивает чужой подбородок и оттягивает большим пальцем нижнюю губу, а другой надавливает двумя пальцами на язык. Другими словами — без зазрений совести залезает другому человеку в рот. Хорошо, что пока лишь рукой, но… — У-м-м-м-м-ф! — недовольное мычание осведомило о том, что Хинате это, похоже, совсем не понравилось. А язык у него такой влажный, горячий… наверняка очень юркий, слизывающий и метающийся из стороны в сторону… прелестно выполняющий своё предназначение. Безупречно выполняющий, но как же жаль, что прямо сейчас нельзя это проверить… Ох, какие мысли нехорошие пошли, мм… но всё происходящее безмерно приносило невероятное удовольствие. Хотелось протиснуться дальше, как будто проводя эксперимент над подопытной крысой: закашляет — не закашляет, вырвет — не вырвет, позволит — не позволит. Подушечками господин нажимает ещё сильнее, буквально вдавливая язычок потерпевшего, отчего у того, похоже, сработали рефлексы, выраженные на фоне сильного дискомфорта. А возможно, беловолосый и вправду уже сделал слегка больно. А может даже не слегка. — М-м-мфе! Шатен резко отпрянул и сильно изнеможённо закряхтел, показывая заодно всю свою ярую ненависть к сложившейся ситуации. Как много он всё же в последнее время кашляет — чуть ли не каждый день, по нескольку раз. Простудился, что ли? Ах да, точно. Пальцы же, скорее всего, задели гортань, а может могли даже вызвать рвотные позывы. Какие люди всё-таки слабые. — Какой безмерно чувствительный слуга. На удивление слуга отвечает чрезвычайно быстро, опять со своим хамским отношением. — Какой безмерно противный господин. Комаэда вопросительно вскинул бровь, будто мысленно спрашивая «С какого такого седьмого неба взялись такие выводы»? Но, похоже, вся эта ситуация всё ещё искренне продолжала его чересчур забавлять, отчего внутренняя волна бушующих эмоций медленно превращалась в настоящее цунами. Один гневался и скалил зубы, а другой испытывал расслабление, как после хорошей сауны; может, ситуация и вправду могла вызвать лёгкую улыбку. — Вы.вы… — начал зеленоглазый, запинаясь от взявшейся буквально из ниоткуда и нахлынувшей внутри ярости вперемешку с негодованием, — В-вы говорили, что якобы покажите как меня кормить, а сами… сами! Вы соврали, Вы лжец и обманщик! Похоже бедолага уже даже нужных слов не мог подобрать, заменяя их миленьким пыхтением. А может, внутренняя мораль сдерживала его, чтобы ненароком не произнести все эти очень подходящие словечки вслух. Кое-кто уже ясно дал понять, как относится к нецензурной лексике. — Хм-м… Давайте я попробую взглянуть на всё Вашими глазами. Притворяюсь, обманываю, снова накатываю на Вас со своими бессмысленными претензиями. Какой я ужасный и аморальный, хотя вчера Вы готовы были поручить, что это не так. И я буду продолжать вести себя так, подло и грязно, мухлюя и открыто жульничая. А знаете, почему-у-у? — затянулся Нагито своим гордым воркующим голоском, — Разве Вы забыли уже о контракте, который подписали совсем недавно? Я вправе приказывать Вам всё что пожелаю. Хаджиме, как бы ни хотел, всё равно не смог бы ничего сказать. Всё, просто всё. Конец. Это шах и мат. Это козырной туз, и хоть с четвёркой королей на него не попрёшь. Игра окончена, по крайней мере, эта партия. В очередной раз, и он даже не понимает, как это происходит, хоть и происходит, вроде бы, прямо перед глазами. Может, потому что соперник мухлюет очень элегантно. Ест фигуры, пока никто не видит? Либо же удача, как ни крути, выдаёт ему хорошие карты, которым, очевидно, невозможно противостоять? Может, потому что сначала создавалось ощущение, что шатен выигрывает, а когда он посмелел немного потерять бдительность, противник и взял поводья в свои руки? Почему он предсказывает ходы наперёд, но ему это совершенно не помогает? — Что ж, если Вы думаете, что я забыл о Ваших предыдущих шалостях, то это далеко не так. Забирайте посуду и идите вниз. Попросите Махиру, чтобы она предоставила Вам какое-нибудь прелестное готическое платье… что за взгляд? Я ведь не просто так назвал Вас принцессой.