Чай уже остыл.

«Каждый раз, когда я пытался победить этого человека, мои попытки не увенчивались успехом. Я был бесспорно близко, или мне так только казалось, но его лицо по-прежнему даже не вздрагивало под моим упорным натиском. Как бы я не пытался язвить, подкалывать, давить на самооценку — это не помогало, даже, наверное, делало лишь хуже. В глубинных фантазиях мирно покоилась мечта, что, может, что-то всё же чуток и задевает? Может я не полный отстойный подкалыватель, и не растерял свой талант, которым бережно владел в детстве и церковной школе? Но об этом никто никогда не узнает — на его лице, в отличие от нормальных людей, ничего никогда не написано, лишь обычная физиономия с полуспущенными веками. И тронуть этот лёд айсберга похуизма безмерно сложно. Даже нет, скорее, невозможно, с вероятностью в 98%. А может и больше, всё же никогда не был силён в математике». «Все действия уже абсолютно бесполезны!» — подумал бы какой-нибудь неудачник и смиренно бы стал мальчиком на побегушках, чего господин, в принципе, и добивался. Но! Но. Хаджиме как раз вовсе не неудачник, хоть может и казался таковым в чьих-то глазах. Серо-болотных глазах. А может, казался, скорее, даже скотом, животным, домашним зверьком, питомцем… Варианты всё хуже и хуже, и порой кажется, что остановиться на неудачнике было бы вполне неплохо. Не так плохо, как, например, конченый извращенец с довольной дерзкой мордой, мурлыкающий о каком-то готическом платье. О Хаджиме в элегантном готическом платье. А ведь вчерашним вечером хватило смелости и тупости допустить мысль, что не всё так плохо! Тут даже не обойдёшься простым «ну есть немного», тут полноценное «слишком»! Причём, наверное, по всем аспектам негативных качеств человека. Что же, оставалось только, специально даже не попытавшись начать запредельный скандал, молча стиснуть зубы, развернуться и выйти, показательно громко хлопнув дверью. Хорошо, что она всё же не слетела с петель. Было бы, наверное, крайне неловко.

***

— Пф-ф-ф? С-серьёзно?! Г-готическое платье? Кх-кх, чем же ты так напортачил, дорогой наш Хината-ку-у-ун, что тебя оденут в пх-пхь? — Махиру, к сожалению, так и не смогла выдавить из себя конец предложения, заливаясь громким смехом. Глупая. Могла бы хоть для приличия немного продержаться. Казуичи вон из последних сил издавал подавленное пыхтение-сопение тюленя, вцепившись в простынь, лишь бы не заржать во всю глотку. Но, к ещё большему сожалению, долго он, однако, не протянул, и даже умудрился упасть на пол, хватаясь за живот. Ох, какой несчастный; кажется, лёгкие сейчас порвутся. — Вы бы на моё место встали, дурени! Вот чего ты смеёшься?! А ты чего смеёшься?! Все вы… такие! С-собаки сутулые! Ну а в принципе, на что ещё можно было надеяться? На трепетное поглаживание по головке, со словами «мы рядом»? Картинки, появляющиеся в голове одна за другой, выглядели… комично и даже слишком сексуализированно. Поэтому причина бурной реакции была вполне очевидна. Особенно если представить рядом Нагито, который… О… о боже. От таких мыслей даже нехило передёрнуло. — И ты это говоришь, имея господина извращенца, собирающегося переодеть тебя в «изысканное готическое платье»? С-серьёзно? Конечно, Махиру это чуть ли не пропищала, наполовину задыхаясь, с подавленным «кхпхах», похоже, тоже успев себе всякого нехорошего напредставлять. А ведь наверняка напредставляла, не хуже психа. Что-то в последнее время слишком много наплодилось этих извращенцев. И с этими представлениями сам начинаешь замечать, как постепенно в него превращаешься. Напоминает смертельную чахотку.* Сколько нужно времени человеку, чтобы успокоиться от образа мужественного знакомого в виде проститутки? Ох, ладно, если бы такое произошло с Содой, то он тоже бы наверняка смеялся. Но чувство горькой обиды в груди чуток всё равно было. — Да… да-да блин! Я сейчас реально вам въебу! Спустя несколько минут успокоительного, в виде медленного багрового шатена, начавшего заливаться немыслимыми оттенками (и который, похоже, от слишком долгого времяпровождения рядом с белобрысым успел научиться его взгляду), эти двое смогли успокоить свои внутренние сумасшедшие «смешинки» и наконец занялись тем, чем полагалось заняться с самого начала — усердным сочувствием. — М-м-мс… ну… может, ты всё же достаточно провинился? Господин очень отрицательно относится к ненормативной лексике. И вполне возможно, что хотел, чтобы ты выучил этот урок навсегда, не залезая в карман за бранным словом? Как сейчас? Девушка медленно и нежно поглаживала своего «братишку» за руку, стараясь, похоже, привести его в чувство после интенсивного выплеска эмоций. Тому, кажется, это и впрямь помогло, а зеленоглазый решил ситуацию тактично не комментировать. Как ни крути, у каждого свои мохнатые тараканы в голове. — Ты что, уже на автомате своего наисветлейшего господина защищаешь? Я! Я даже понятия об этом не имел! И-и там было много людей, а у меня мужские гормоны начали шалить… ну-ну, я не выдержал, понимаешь?! Ну ко мне дряблый старикан начал лезть с пушными наручниками! Пуш-шными! Наручниками! У розоволосого бы началась «вторая партия», если бы Каидзуми вовремя не заткнула ему рот рукой, не давая веселейшему гоготанию вырваться наружу. Бывает же умной, когда хочет. А может, просто не поняла, для чего эти пушные наручники используются. — Да-да. Понимаю, жизнь тебя удачно потрепала, а ты, бедняжечка, ничего не можешь сделать. Попробуй искать плюсы! Всё же, у Комаэды-самы утончённый вкус — готическое: это хотя бы красиво и элегантно, без лишнего напыщества и трёхэтажных подолов. — Я не собираюсь одеваться в кружева и бантики! — Бантиков там, вроде, как раз-таки нет, а насчёт кружева не уверена. В любом случае, это хотя бы не розовый, а тебе нужно уже просто смириться, что ты на один вечер превратишься в Золушку. Это так сложно? — Да! — уже готовый разрыдаться, промямлил Хината. Всё же он не получил должного уровня сопереживания, а внезапное осознание того, что не будет какого-нибудь «магического» способа от всего этого отвертеться вдруг решило свалиться на голову. Больно свалиться: наверняка шишка останется. Хотя, говорят, как-никак — боль отрезвляет. А в данном случае оставалось лишь хорошенько напиться. Чёрт побери, платье! Платье! Да если бы он узнал тогда на этой чёртовой выставке этого хренова фотоаппарата, что его на работе заставят надевать платье, то послал бы вежливо на все четыре стороны. Если не на… — Кхм-кхм, и такое бывает. Но я всё же не думаю, что господин будет прыгать от счастья, если ты здесь провозишься больше положенного времени. Другого выхода у тебя всё равно нет, так что шевелись уже, предначертанного не изменишь. Если бы не вся горечь, сковавшая горло, то появившаяся перед глазами картинка Нагито, учтиво выжидающего свою даму, под её окном наматывая круги, вызвала бы улыбку. — Он, скорее всего, там у себя просидит несколько часов, весь такой счастливый и радостный! Я уверен, что каждый момент, когда я страдаю, эта дылда у себя в голове пиршество устраивает! — Ну вот и не мешай людям наслаждаться жизнью, если они могут это себе позволить. Так случилось, что кому-то повезло, а кому-то нет. Бывает. А если ты сейчас же не начнёшь передвигать своими ножищами, не повезёт ни тебе, ни мне, и есть вероятность, что обожаемый господин застанет тебя в корсете. И вот тогда смеяться будет уже он… — Корсете?!

***

Иногда мы можем забывать ценить то, что имеем. Ладно, не имеем. В последнее время это слово совсем опортачило. Иногда мы можем забывать ценить то, что нам принадлежит. Даже если это что-то простое и не особо большое. Особенно между ног. Ладно, если говорить без глубокого смысла и подконтекста — Хаджиме никогда не ценил, что он мальчик. Ну не приходила мысль в голову, даже представить себе не мог, что девушки добровольно затягивают у себя на груди буквально орудие пыток, не дающее нормально дышать и вообще двигаться. Это-это ужасно! Жестоко! Дико! А надо было. Моральная подготовка к такому событию явно бы не помешала. — Да не фырчи ты так. И вообще, довольствуйся тем, что есть. Я вот всё это время гадала: зачем мы скупаем все эти женские штучки. А на тебе вот неплохо так держится, а то, что ты до сих пор не свалился в обморок, учитывая, что это твой первый раз — уже очень-очень-очень хороший знак. Веснушчатая аккуратно завязала верёвки бантиком и небрежным движением растрепала чужие волосы. Похоже, ей казалось, что и так торчащие в разные стороны пряди таким образом будут смотреться эстетичнее. — А теперь платье. Готика появилась относительно недавно, а у нас уже есть целые запасы. Это прекрасно: будет, из чего выбирать. Знаешь, Хината-кун, на удивление у тебя практически идеальные параметры для аристократной светской львицы. Только талия немного не дотягивает. Подумай над этим. Как прискорбно, что девушек бить нельзя. Хотя, по идее, стоит бить затейщика всей этой идеи, и причём не бить, а избить. Знал бы он, каково это — ощущение ужаса, когда тебе предоставляют выбор между открытыми плечиками и глубоким декольте. Всё же, оголённые ключицы напоказ не казались настолько «вызывающими», как вырез на всю грудь. Хотя, если Хаджиме промахнулся, и плечи как раз-таки окажутся главным фетишем, можно будет смело идти за верёвкой с мылом. Ах да, само платье, как и все остальные, ужасное. В смысле нет, оно безумно красиво и прелестно, со всеми этими сеточками и полупрозрачными тканьками, но в этом-то вся и проблема. Женственно, безумно женственно для его непоколебимой мужской натуры. А представляя себя, видя себя же в этом наряде, бесспорно бы завёлся. Несмотря на то что парень. Бр-р-р-р. Что уж говорить о господинушке, который наверняка без всяких юбок целыми днями со стояком ходит. Не дойдёт ли дело до изнасилования? Может ведь. Остаётся лишь держать кулачки, скрещивать пальчики и ставить свечки. Желательно всё разом, и побольше. — Я тебе тут немного поправила, чтобы выглядело чуток выразительнее; вроде всё… да не пугайся так! Позлорадствует — и все дела, такая уж садистская натура. Иди уже, а то тебя всё ждут не дождутся.

***

Из коридора послышались тихие робкие шаги, извещающие о прибытии госпожи Хинаты. Нагито довольно прищурился, весь сгорающий от дикого нетерпения в этом уютном креслице, с закинутыми друг на друга ножками. Наконец-то! Как можно было так долго провозиться с каким-то платьем? Одел, завязал, пригладил чуток, и впёред, в бой! Что сложного-то?! Вот только стоило этой шикарной фигуре появиться в поле зрения, как все минуты ожидания окупились разом, с головой, а сам Комаэда невольно даже тихо ахнул. Сильно ахнул. Взгляд быстро пробежался по теперь кажущемуся хрупким телу, и… о боже! А-а-ах! Как же оно великолепно… эти… эти чуток выпирающие оголённые ключицы какие-то слишком тонкие для парня, и от этого ещё расчудеснее; эта длинная шея, по которой медленно скатился комок сглотнувшей слюны; всё кажется теперь таким… таким… а-ах, боже, а эти руки… мьфхь, эти превосходные запястья, с натянутыми чёрными перчатками чуть ли не до локтя… о-ох, неужели показалось, или на ножках правда… правда чулки? Он внезапно чувствует, как тело наливается горячим жаром, как все приличные и неприличные мысли скапливаются в одном единственном бугорке, а ногти так сильно впиваются в сжатый кулак, что вот-вот на пол брызнут маленькие капельки алой крови. Комаэда… Комаэда возбуждался до этого, конечно, он чувствовал эту тяжесть внизу живота, но не… не настолько, не настолько впадал в эйфорию, не настолько учащалось дыхание, не настолько расширялись зрачки. Это резкое ощущение, которое свалилось на господина с явным недотрахом, привело его в полнейший шок, быстро расползающийся по всему организму. «Под штанами задохнулась моя совесть и культура». Как же хотелось прямо сейчас воплотить все свои желания, боже, ужасно хотелось! Хотелось рывком сорвать все эти ненужные одёжки и приступить к самому интересному — сразу, без смазки, без растяжки. Просто разорвать, до потери сознания, чтобы не мог потом ходить несколько недель… А вот Хаджиме глупый, Хаджиме всерьёз думал, что разглядывают платье и ленточки, что именно они привели в такой восторг и вызвали такую реакцию. Не понимал, насколько возбуждающе смотрятся кисти в перчатках, шея, смуглая кожа… не понимал, эх, глупый-глупый Хаджиме, пора бы замечать очевидные вещи. Может тогда бы действия психа не казались бы такими «психованными», а мир вообще бы стал в разы проще. — Г-господин? — нужно было подать голос, чтобы прервать неловкое молчание, — Вы сильно раскраснелись, у Вас жар? — беспокойство, скорее, для приличия, так как сейчас он был полностью занят абсолютным стеснением и зажиманием всего этого чёрно-белого пиршества. Красивого пиршества. Щёки вместе с носом наследника и вправду покрылись не хилым таким розово-бордовым румянцем, а учитывая нездоровую бледность кожи, выделялся он прилично. Спохватившись, белобрысый постарался оправдаться, как можно спокойнее и без дрожащего, скачущего по тональностям голоса. А учитывая переизбыток неожиданно нахлынувших фантазий, содержание которых, безусловно, с каждым разом было всё хуже и хуже, это было впредь сложновато. — Мх… да, ах, то есть, нет! Вовсе нет, никак н-е-е-ет. Я, конечно, безмерно почтён Вашим интересом, и это, естественно, Ваша обязанность, но нет, сейчас всё в полне-е-е-ейшем порядке. Даже лучше, ~ — уверенность в своём превосходстве с каждым словом возвращалась, так что дальше предложения и звуки снова залепетали своим привычным певучим тоном. — Ну а теперь, миледи, попрошу Вас пройти за пианино, стоящее во-о-он там, посередине зала, и присесть на этот милый дивный стульчик. Шатен замешкался: зачем ему садиться за пианино, на котором он дух-духом играть не умеет? Но под явным напором со стороны в виде сверлящих глазёнок решил, как обычно, лишь пожать плечами и выполнить приказ. — Отличненько-о-о. ~ Радостно пропел Нагито, пугающе-жутко вставая сзади и кладя свои ручки на чужие плечи, буквально впиваясь в них длинными пальцами. Даже больновато слегка, но вполне терпимо. — А теперь, прошу, нажмите клавишу «рэ». — Что, простите? — У Вас какие-то проблемы со слухом? Я сказал, клавиша «рэ». Ага, конечно, худшие ожидания как всегда оправдываются. Хината напрягся, пытаясь вспомнить хоть что-то. Мать до трагедии могла вечерами играть на большом чёрном рояле, даже на протяжении нескольких часов… Вдвоём с сестрой они очень любили собираться вокруг неё на ковре и тихонько наблюдать, вслушиваясь в переливчатые симфонии, и наслаждаться музыкой. Конечно, сам он касался этого инструмента пару раз, да и, тем более, в скором времени пришлось его продать… Так что навыки по-прежнему оставались где-то на донышке, и оставалось лишь надеяться на детские любопытные глазки прошлого и распевное мамино «до-рэ-ми-фа-соль-ля-си-доо». — Эта? Зеленоглазый, поднатужившись, вопросительно нажал на белую клавишу, которая издала громкий меланхоличный звук. Но, судя по ещё сильнее впившемся пальцам, ответ был далеко не верен. Чёрт. — Может эта, да? Звук совершенно другой, уже более басовый, и вообще он находился в совершенно другой части длинной череды кнопочек. Но и этот был не подходящим, потому что ногти уже чуть ли не царапали кожу, доставляя ещё больший дискомфорт. Хоть бы помог чуточку, подсказал, учитель хренов. «Уверен, что никто не мог бы просто взять так, и найти эту чёртову ноту «рэ», совершенно не разбираясь во всей этой самозабвенной мути». — Эт..-? — Хаджиме. Голос оказался пугающе ледяным, а руки вместо плеч сместились на шею, начиная процесс удушения. Похоже, серьёзно намеренного удушения. Доигрался. Концерт окончен, занавес грациозно закрывается. — Вы ведь понимаете, что Вы, как обычный простолюдинский мусор являетесь абсолютным никем? Вы никто и ничто, таких как Вы — уйма в этом грязном перенаселённом мире. Единственное, что у Вас есть — руки сжались ещё плотнее, превращаясь буквально в мёртвую хватку, из которой было невозможно выбраться — это Ваше тело, бесспорно, прекрасное, отчего я горю неизмеримым желанием взять Вас прямо здесь и сейчас. Но это всё. Лишь тело, лишь тело, и нет в нём той самой души, о которой распевают в церквях… разве такие мысли не погружают глубоко в отчаянье? — В-вы… — говорить уже выходило с явным затруднением и хрипотой, но, похоже, вопрос жил себе риторическим. Что за внезапные нравоучения? Решил очередной раз унизить и попытаться отпустить самооценку ещё ниже? Пробить дно? Никто? Простолюдины? Конечно, не светские крестьяне сильно схожи судьбами, жизнями, но это не значит, что они — пустое место! В любом есть душа, сложенная из поступков и взглядов на мир, вне зависимости от социального статуса! Как вообще можно было представить, что этот человек способен на что-то хорошее?! — Ха-ха-ха… Вы имеете у себя лишь тело и при этом ещё имеете смелость сопротивляться мне? Это презабавно выглядит со стороны, если честно. Голос медленно сменился на убаюкивающий и бархатный, словно сирена, пытающаяся своими сладкими песнопениями заманить жертву. Одна рука перемещается ещё ниже, к чуть открытой спине, и Комаэда, наклонившись, одаряет это место лёгким нежным поцелуем. — Все эти Ваши возражения и борьба — они ведь бесполезны… зачем Вы защищаете пустоту? Это глупо. Можно ведь просто отдаться ощущениям и наслаждению, отпуская своё глупое ничтожное упрямство. — Я-я не пустота… Юноша пытается отдёрнуться, начиная смешно дрыгаться, но его буквально вжимают сверху в стул, обрубая всё «на корню». — Я не… я не буду с Вами спать… Договор, помните? Вы сказали в воскресенье. И лишь поцелуй. И лишь по моему желанию. Вы сможете влюбить меня? Странный вопрос. По сути странный: он уже был рождён странным со всеми этими штуками вроде любви и способности вызвать её специально. — Что-о-о Вы, я вовсе не собирался Вас насиловать, если такая грязная мыслишка уже успела въесться в такую невинную головушку. Лишь попытался достучаться до голоса разума, но, похоже, у меня не вышло, и Вы решили идти по извилистому пути глупой романтики и розовых соплей, в ожидании, когда Вы сами влюбитесь в мою завораживающую натуру. Как хотите. Беловолосый совершенно спокойно отошёл, снова глупо улыбаясь, будто только что собственной персоной не домогался до несчастного паренька. Глупой улыбкой, но полной уверенности в своих силах. — Что же… раз моим способом у нас повеселиться не вышло, то может, потанцуем? «Придётся потерпеть… дождаться». «Чтобы сломить человека, нужно сломить его волю. Нужно помутнить его разум». «Никто не заметит подмены, верно? Я дотронусь, я буду трогать твоё тело, где мне пожелается и вздумается, как я хочу. А если ты будешь сопротивляться, то я правда схожу за пушными наручниками и ошейником». «Чтобы удушение было самым сладким…»