Глава 4. Ужас
7 ноября 2024 г., 16:13
— Хотя знаешь что?! — через четыре секунды внезапно громко произнесла Лукреция за дверью. Драко стоял посередине узкого коридора, который абсолютно никак не был освещен. Упершись взглядом в дверь, он ждал действий от девушки, которая находилась по ту сторону изгороди.
И вдруг резная калитка этой изгороди распахнулась, освещая парня теплым желтовато-оранжевым светом ламп. Девушка вышла из комнаты, сделав всего два шага, и уже оказалась напротив Малфоя. За четверть секунды ладонь слизеринки со всей силы ударила парня по лицу. Настолько сильно, что кожа Драко больно засаднила, словно он порезался бритвой. Щеку зажгло огнем, и юноша был уверен, что на ней однозначно остался красный и четкий след девичьей руки.
— Зачем ты это сделал? Чего ты пытался добиться этой выходкой, Драко? — она не кричала и не плакала. Она была зла на своего однокурсника, впервые обращаясь к нему по имени. Но сам парень даже не обратил на это внимание, лишь стоял и смотрел на её лицо.
Молодые люди оба не выражали внешне абсолютно никаких эмоций. Словно им не было дела друг до друга. Однако оба знали, что это наглая ложь.
На языке Малфоя вертелись мерзкие обжигающие глотку слова, которые сейчас хотелось бросить в Ветурий и посмотреть, что же она сделает на этот раз. Может, достанет палочку и убьет его, произнеся всего два слова, а после даже и не пожалеет об этом. И ведь верно. Будь воля Лукреции, то она бы перебила всех до единого в этой школе, на последок оставив Фрэмптона и его семейку. Гнев кипел внутри нее словно бурлящая магма под слоем земли, готовая вот-вот выплеснуться наружу.
— Отвечай, — приказным тоном сказала Лукреция, все еще находясь прямо рядом с Малфоем на критически близком расстоянии. Глядя на его лицо, она поняла, что парень не собирался говорить ей абсолютно ничего. — Я сказала, отвечай! — Теперь слизеринка уже крикнула на юношу, но тот даже и не дернулся, продолжая смотреть в девичьи глаза, которые медленно, но уверенно застилала ярость. — Ты такой гнилой, Драко, — с усмешкой на губах произнесла Лукреция, делая незаметное ударение на его имя.
— Не тебе об этом говорить, — повысив голос, сказал Малфой в ответ на насмешку однокурсницы. — Ты своими действиями противоречишь сама себе... Ветурий, — перед тем как назвать её фамилию парень на секунду запнулся, будто желая назвать её по имени так же грубо, как она называла его. — То говоришь, что не виновна и тебя подчинили, после чего я вижу, как ты уже зажимаешься в углу с каким-то парнем. А потом прибегаешь на лекцию такая растрепанная, словно тебя знатно выебали в рот! — Он уже не просто громко говорил. Он откровенно кричал на слизеринку, схватив её за плечи, ощущая, какими же холодными были его собственные руки. И при каждом своем обвинении он тряс её тело, словно пытаясь донести свою точку зрения. Но Лукреция не понимала, и Драко видел это в её глазах, которые как-то странно бегали по его бледноватому лицу.
Её смех вырвался наружу так внезапно, что Малфой невольно вздрогнул, но не ослабил хватку. Этот смех не был радостным или даже злым — он был неестественным, резким, словно срывался откуда-то из самых глубин её души, как громкий и тревожный треск рвущейся ткани. Лукреция смеялась до хрипоты, до полного опустошения, пока у неё на глазах не выступили слезы, а губы не исказились в болезненной гримасе, обнажая зубы в зловещей усмешке.
Силы её покидали — голова запрокинулась, и только железная хватка Малфоя удерживала её от того, чтобы рухнуть на пол. Её плечи содрогались в руках Малфоя, но даже когда смех прервался глухим, натужным звуком, почти стонами, она не выглядела сломленной. Губы её дрожали, и в этом дрожании было что-то пугающее, что-то неестественно жестокое и хладнокровное, но одновременно слабое. Её дыхание сбилось, оно было рваным, как будто изо рта пыталась вырваться невыносимая боль, но не могла, оставляя лишь горький привкус на языке.
Лукреция подняла голову, и их лица оказались совсем близко — они почти касались носами. Её глаза блестели, словно лихорадочные, а губы растянулись в жесткой, вымученной улыбке. Казалось, что каждое слово дается ей с трудом, но она продолжала, наполнив голос ядом:
— А ты все такой же урод, каким и был, — прошипела она, словно змея, не заботясь о последствиях. Голос был полон презрения и скрытой ярости. — Продолжай и дальше наслаждаться своей идеальной жизнью со своим папашей, а меня оставь в покое.
В этот момент её лицо стало похожим на лицо маски: застывшей, словно из камня, но внутри горела искра чего-то безумного и разрушительного. Её тело тряслось от сдерживаемых эмоций, а взгляд оставался жестким, будто ей хотелось разом обрушить на него всё, что раздирало её душу.
Дернув плечами, Лу освободилась от цепкой хватки юноши, бросая на него последний взгляд и возвращаясь обратно в свою комнату. Захлопнув дверь, она вновь встала столбом. Только на этот раз она не чувствовала пронзительного и осуждающего взгляда этих холодных глаз. Ей совершенно не хотелось плакать или смеяться. Не хотелось просто ничего больше, кроме как лечь спать и больше никогда не проснуться. Что Ветурий и сделала.
Лукреция сорвала джинсы и бросила их на стул, как будто они могли стать ещё одним слоем защиты от того, что таилось в темноте. Она бросилась на матрас, чувствуя его холодную жесткость, и, как могла, закуталась в одеяло, вцепившись в его края, как утопающий в спасательный круг. Но даже эта тонкая преграда казалась жалким щитом перед тем, что начинало окружать её. В комнате сгустились тени, они будто обретали собственную жизнь, вытягивались, становились злее, словно сами стены начинали шептать ей, что выхода нет. Они будто чувствовали её страх, тянулись, хотели уцепиться за тонкую щиколотку и утащить вниз, в непроглядную черноту под кроватью. В ней что-то шевелилось, дышало, ждало, пока её кожа коснется липких пальцев, и разверзнется темное нутро, пожирающее свет.
Лукреция зажмурилась, пытаясь представить, что всё это — лишь игра воображения, плод усталости и напряженности ее мозга. Но её разум будто взбесился: образ одного ужасного видения сменялся другим, и, сколько бы она ни пряталась, ни жмурилась, они всё равно оставались там, настойчивые, сжигающие последние остатки её внутреннего мира. Жестокие, резкие воспоминания сметающие любые мысли на своем пути окутали ее словно пуховое одеяло. Хотелось закричать, но она чувствовала: стоит издать хоть звук — и что-то, что давно пряталось во мраке, проснётся окончательно.
Потушив лампу, она повернулась на бок, укрываясь с головой и закрывая глаза, тепля внутри надежду, что завтра никогда не наступит.
— Как ты с ней общаешься вообще? — резко влетев в комнату Малфой сходу спрашивая Забини — своего соседа. Тот ошеломленно посмотрел на своего друга, отрываясь от чтения.
— С кем?
— С Ветурий. Она же крайней степени истеричка, — юноша плюхнулся на кровать, мгновенно падая лицом на мягкие подушки. Эта ситуация с Лукрецией знатно вымотала его, как будто он пробежал десять кругов по полю зимой в сугробах по колено пока его подгоняли плетью.
— Да ладно тебе, Малфой, все не так уж и плохо. Ты просто не знаешь её, — Забини сидел в своем кожаном кресле, в руках у него была какая-то книга, а на столике подле парня стоял искрящийся хрустальный бокал с огневиски. — Она довольно-таки интересная. Ну, по крайней мере, была, до случившегося.
После этих слов Драко встрепенулся, мгновенно откидывая в сторону недавний поцелуй и пощечину от девушки. Его внимание вновь привлекла история, которая случилась на пятом курсе. Слизеринец даже и подумать не мог, что Забини будет осведомлён о прошлом Ветурий больше чем ве остальные вокруг. Для него было загадкой, почему же он общался с Лу. Да, до этого они хорошо дружили, часто проводя время вместе. И если Драко не изменяет память, то их тесные дружеские отношения начались, когда она упала на Блэйза на лестнице на третьем курсе.
— Ты что-то знаешь о случившемся? — стараясь не выдавать своего интереса, спросил блондин своего друга.
— О том правда ли, что Фрэмптон использовал её? Я ничего не знаю, точно так же как и другие, но могу с уверенностью сказать, что в тот год она очень сильно изменилась, — Мулат отложил книгу в сторону и взял бокал в руку, делая небольшой глоток из него. Он как будто вспоминал дела минувших дней, которые уже давным-давно были забыты и хранились лишь в затворках его подсознания, покрытые толстым слоем пыли и плесени.
— В каком смысле?
— Драко, в том смысле, что девчонка витала в облаках и была влюблена по уши в этого Узириса. Я тогда часто сидел с ней и Джули по вечерам. Мы постоянно что-то обсуждали, играли в шахматы и помогали друг другу в практике заклинаний, — парень запнулся, не зная, стоит ли упоминать прямо каждую деталь их прошлой жизни. Но моргнув он вернулся к рассказу. — А потом после рождества того года она стала пропадать. Мы стали реже общаться, а каждый раз я видел, как глаза Ветурий искали Фрэмптона в толпе. Было странно, что об этом романе знал только я, и даже её подружка не замечала этих диких изменений в поведении. А потом… — Забини нахмурился, стараясь вспомнить как можно точнее то, что случилось.
— Что потом? — с нескрываемым азартом в глазах спросил Малфой, лежа на животе, слегка приподнимаясь на локтях на кровати. Казалось еще чуть чуть и он перевозбудится от количества аппетитной информации и начнет махать ногами в воздухе. Он пристально наблюдал за тем, как его однокурсник пытается вспомнить что-то. Возможно, это могла быть зацепка к разгадке этой истории.
— А потом из девушки окрыленной любовью она превратилась в молчаливаю вечно огрызающуюся на всех девчонку. Прямо как сейчас, — промолвил Блэйз странным тоном, будто ему самому было неприятно это говорить. — Она не спала ночами, резко реагировала, когда я подходил к ней, и в принципе отдалилась еще больше. В особенности от меня. Хотя если так подумать сейчас она выглядит более спокойной, чем год назад.
— Ничего удивительного. Просто испугалась, что её страстные потрахушки с преподом в скором времени раскроют, — закатив глаза, ответил Малфой, падая обратно головой на подушку, поворачиваясь на спину и подкладывая под затылок руку. Рассказы мулата совсем не помогли Драко, а лишь запутали его еще больше. Ему захотелось воспользоваться маховиков времени и отмотать время назад, чтобы не начинать этот разговор. А может и еще дальше, чтобы не целовать Лукрецию.
Его рука дернулась в сторону покалывающих губ, и большой палец вытер с них несуществующую слюну Ветурий. Как будто эта иллюзия могла растворить нежную кожу вокруг его рта, словно кислота.
Повернувшись на бок, Драко уткнулся лицом в подушку, и теплый, мягкий аромат накрыл его, словно призрак чужого прикосновения. Запах цветов и меда, нежный и тягучий, пропитал его рубашку, и теперь казалось, что сама ткань дразнила его, оставляя на коже почти осязаемый след. Этот аромат был её — след Ветурий, отпечатавшийся так прочно, будто она вплела в его одежду часть своей души. Ему хотелось освободиться, вырваться из её тени, но запах был повсюду, как цепкие воспоминания, которые не удается стереть.
С яростью, почти судорожно, он начал расстегивать пуговицы, но они будто насмехались над ним, мелкие, ускользающие, заставляя задерживаться дольше, чем он мог вынести. Наконец, сбросив рубашку, он натянул футболку, надеясь, что привычный хлопок избавит его от этого дурмана. Он поднял запястье к лицу и вдохнул, но сладкий, цветочный аромат Ветурий всё ещё витал вокруг него, цепляясь за его кожу, напоминая о ней даже в молчании комнаты. С тихим, едва сдержанным рычанием он швырнул рубашку на кресло, схватил полотенце и, бросив короткую реплику соседу, вышел из комнаты. В душе, почти сбивая дыхание, он забежал под кипяток, готовый свариться, лишь бы стереть с себя её остатки. Горячие потоки воды обжигали его, и, чем больше он тер кожу, тем больше она казалась пульсирующей, болезненной. Он намыливал руки, плечи, лицо, вновь и вновь, но запах Ветурий оставался, как назойливое напоминание о её существовании, как боль, которую невозможно заглушить.
Ему казалось, что даже если бы он содрал кожу, её аромат остался бы где-то в глубине его сознания, пронзив его навсегда, как шипы розы, от которых никуда не деться.
Все эти несколько дней Лукреция провела, словно в тумане. После того вечернего сна она, казалось, потеряла счет времени окончательно. День стал ночью, а ночь днем, сливаясь в одно большое черно-белое пятно. Сутки стали больше похожи на шкуру Далматинца или на прическу Стервеллы Девиль из одного знаменитого мультика.
От недостатка сна все плыло перед глазами студентки. Она уже не так внимательно слушала лекции профессоров, а за одно и к этому оскорбления со стороны. Больше всего ей хотелось, наконец, прийти в свою комнату, упасть на кровать и спать. А потом просыпаться посередине ночи и начинать делать задания. Руки Ветурий все никак не доходили до редактирования её и Малфоя реферата, который нужно было сдать уже на следующей неделе.
«Месяц так быстро пролетел», — подумала слизеринка, глядя на эту стопку пергамента, где были тщательно анализированы разные пункты и аспекты. «Хотя это и к лучшему. Меньше страдать и ждать окончания учебы». Лу прекрасно понимала, что после скандала её вряд ли где то возьмут работать в магическом мире. Так что единственной надеждой это был мир магглов и работа там (ну или работа связанная с ними).
Лукреция хорошо колдовала, однако достаточно редко пользовалась своими способностями. Вместо быстрого заклинания для уборки она предпочитала сама разгребать завалы одежды и бумажек, очищать пятна с рубашек или зажигать свечи. Заклинания более сложного уровня она использовала лишь для практики и на лекциях. После случившегося между ней и Фремптоном для Лукреции стало немыслимо то, что в какой-то деревяшке и одном слове заключена большая мощь, способная в мгновение ока разрушить чью-то жизнь.
И об этом она думал очень часто, иногда проклиная судьбу за то, что она не обычный человек. Даже сейчас она лежала на кровати, уставившись пустым взглядом на свою жабу в аквариуме. Она зарылась в землю, которую Лу набрала у профессор Стебель, и дремала. Видимо экономила силы, но не понятно для чего, ведь вся жизнь этого земноводного была заключена в четырех стеклянных стенах. Интересная метафора на жизнь пришла в голову Ветурий, отчего ей стало еще больше не по себе.
Спать после уроков не хотелось, однако она уже пролежала добрых несколько часов в неподвижном состоянии. Тело заныло, отдаваясь тупой болью, когда девушка повернулась и приняла слегка иную позу. Поднявшись и сев на кровать, слизеринка еще раз огляделась заспанным взглядом и спустила босые ноги на холодный пол. Натянув носки, она обулась в мягкие тапочки, и вышла из комнаты, желая немного прогуляться и развеяться в этих холодных и леденящих душу коридорах Хогвартса.
В подземельях впервые было так душно. Затхлый запах гнили и плесени ударил в нос девушки. Такое ощущение, что кто-то очень давно оставил здесь мешок овощей, и они уже успели сгнить, разнося мерзкий запах по коридорам и комнатам. Поднявшись по лестнице Лукреция вышла в большой коридор, медленно шагая возле стенки. Слизеринка прекрасно знала, что по этим коридорам и закоулкам где-то бродит мистер Филч, и уж лучше было умереть, чем попасть к нему в лапы после отбоя.
Холодный камень, к которому припала студентка, быстро остудил горячее тело и разум Лу, и теперь она уже чувствовала легкую дрожь по всему телу. В эту пору года, когда октябрь перетекал в ноябрь, и начинал сыпаться снег вперемешку с дождем, всегда было зябко и прохладно. Однако иногда все-таки температура тела зашкаливала даже тогда, когда снаружи мела страшная метель и завывал ледяной ветер. И такие ситуации случались только тогда, когда Узирис утаскивал Лукрецию в один из закоулков, вылавливая её, как опытный рыбак из косяка плывущих студентов. В таких случаях они подолгу могли стоять где-то за поворотом или углом, пожирая друг друга губами и исследуя тела руками. Сейчас все это казалось таким мимолетным и ненастоящим, что Ветурий ненадолго замечталось о том, как бы было все, пойди они по другому пути.
А ведь однажды они целовались целых одиннадцать раз, в близкой опасности к окружающим их людям. Он брал её за руку, тянул за собой, а она покорно шла за ним, кусая губу от нетерпения. А потом, когда Узирис останавливался, она припадала к губам мужчины, словно это была последняя её надежда на спасение.
Их микрокосмос никто не мог разрушить. Словно отгородившись ото всех завесой малиновых кустов, они собирали ягоды, упиваясь их ярко красным кисловатым соком. Сжимая в руках плоды, Лукреция глядела на макушки, проходящие за кустами, не улавливая, кто это и почему они хотят вмешаться в их мир. Он слизывал капельки с её пальцев, а она, запрокинув голову, не могла сдержать напряжения, тихонько постанывала для него. Чтобы Узирис знал, как Лукреция любит его.
— Зайчонок, — так он называл её, в тех перерывах между поцелуями, томно шепча в губы студентки. — Я всегда буду тебя любить, мой зайчонок.
Его слова щекотали слух, будто жужжание пчел, что на закате осени все еще пытались собрать остатки меда с малиновых цветов, чтобы дать жизнь новым ягодам. Точно так же как и любовь Лукреции к Фрэмптону давала ей дополнительные глотки воздуха.
Ее тошнило от этих воспоминаний.
Девушка шла по коридорам, тщетно стараясь не следовать маршруту их поцелуев и прелюдий, но все было бесполезно. Её душа, искалеченная шипами кустов, все еще тянулась к этим мимолетным ниточкам ее давно угасшей любви, что витали где-то в закоулках этого здания. Возможно, если начать сворачивать их в клубок, то Лу сможет вернуть все на свои места. Вновь вернуть не разбитый вдребезги образ, так горячо ею любимого Узириса Фрэмптона.
Сердце больно защемило, и Ветурий на секунду задумалась, что за последнее время этот столь важный орган начал переносить слишком много стресса. И болело оно так сильно только после всплывающих воспоминаниях об Фрэмптоне. Даже после поцелуя с Драко она не страдала так, не смотря на его поведение после.
Несомненно, поцелуй Малфоя разбудил в ней доселе не известное чувство. Каждый раз как она замечала Драко в толпе, то горло, будто внутри кто-то пощекотал кончиком пера. Хотелось чихнуть или прокашляться, но ничего не помогало. А язык все еще саднил после сахарного вкуса его губ.
Закрыв глаза, Ветурий шагала по очередному закоулку замка, слегка касаясь пальчиками стены, чтобы окончательно не потерять себя в своих же воспоминаниях, к которым не было заветной карты. И не было возможности закопать их в тайнике как сердце Дэйви Джонса, чтобы навсегда забыть обо всем этом, выбросив ключ в пучину моря. Чтобы единственной, у кого был доступ к её мыслям и чувствам был у Калипсо. Эти коридоры она знала наизусть, ведь столько раз сбегала ради Узириса ночью из комнаты. Даже с закрытыми глазами она шла в правильном направлении, прислушиваясь к шушуканьям картин, которые не довольствовались присутствием студентки так поздно ночью.
Этот монотонный гомон превращался в шуршание пергамента, который улетел со стола Фрэмптона, когда тот открыл окно. Лукреция подбежала к бумагам, начиная поспешно собирать их в одну единую стопочку.
— Ах, зайчонок, я бы и сам мог собрать их, — снова Узирис обратился к ней так. И вновь по спине Ветурий пронеслись мурашки, превышая все скоростные лимиты. — Должно быть, ты сегодня устала? У тебя измученный вид.
— Я просто плохо спала, — ответила девушка, убирая прядь волос за ухо. Ей было неловко об этом говорить, ведь не спалось ей именно из-за мужчины. Всю ночь она лежала и думала о том, что сегодня они целовались невероятно долго. О том, как профессор слизывал с шеи Ветурий капельки слюны, которые упали на кожу, во время их яростной битвы языками. О том, как дрожало девичье тело и как напрягались соски под тканью бюстгальтера. Как Лукреция хотела Узириса прямо там, в том углу, который был скрыт под пеленой темноты и загадочности.
— Это плохо, зайчонок, — посетовал профессор, помогая студентке поднять все бумаги. Он осторожно поцеловал её в висок и, взяв за руку, притянул к себе. Мужчина сел в кресло, после чего усадил Лукрецию к себе на колени. Юбка слизеринки немного задралась вверх и своей голой кожей она мазнула по жесткой ткани брюк профессора. Тело пробила мелкая дрожь, но Ветурий старалась не подавать виду, что ей чертовски приятно вот так сидеть у него на коленях.
— Что ты хочешь сделать? — спросила студентка у возлюбленного, а тот лишь молча притянул её к себе ближе, укладывая голову Лу к себе на грудь.
— Можешь подремать, ты ведь устала.
Волшебница приложила ухо к груди Фрэмптона, вслушиваясь в размеренный ритм сердца. Под него хотелось качаться из стороны в сторону как на старом кресле качалке. Он успокаивал и расслаблял. Через пару тройку минут глаза Лукреции уже начинали слипаться в этих теплых объятиях, пока вокруг витали нотки корицы, дурманящие разум.
Ветурий показалось, что прямо сейчас она чувствует их. Прямо здесь в коридорах Хогвартса. Но этого не могло быть, ведь тот запах уже давным-давно должен был выветриться из здания. И больше никогда не возвращаться. Легкая волна беспокойства прошлась по всему телу, отдаваясь дрожью, как если бы девчонка ступила на холодный пол после горячей ванны.
Что-то было не так, и Лукреция чувствовала это всеми фибрами своей души.
Опасения оказались не напрасны.
Ветурий брела так долго среди своих воспоминаний, что дошла до центральных коридоров замка. Остановившись за углом, девушка начала прислушиваться к звукам, доносящимся со стороны кабинета Дамблдора. Два мужских голоса приближались довольно быстро, так что слизеринка приняла решение отступить назад, прячась в нише за колонной. Там её бы никто не увидел, даже если бы проходил вплотную возле стены.
— Конечно, Узирис, я поговорю с Драко, — донесся до слуха волшебницы хрипловатый голос Альбуса Дамблдора. И когда её сонный мозг смог до конца проанализировать все, что сказал директор, вплоть до расшифровки имени, то животный страх окутал девичье тело. Ладони затряслись, и Лукреция еще быстрее побежала к темному углу, вжимаясь спиной в ледяную стену. Тонкая рубашка не спасала, и в скором времени волшебнице стало холодно.
— Хорошо, Альбус. И, я надеюсь, что Малфой младший более не будет досаждать моему сыну своими неуместными вопросами, — с неким напором сказал Фрэмптон.
Страх обрушился на Лукрецию, как хищник, выждавший момент, чтобы броситься на добычу. Грубый, ломкий голос, от которого по коже пробежал холодный, колючий озноб, казалось, коснулся её тела так, будто вонзил ледяные когти прямо в её грудную клетку. Ветурий стояла, прижимаясь к камню, всем телом ощущая, как стены сужаются вокруг, оставляя ей меньше воздуха, меньше шансов на спасение. Её дыхание превратилось в болезненные, рваные вдохи, каждый из которых ощущался, словно удары по сломанным рёбрам. Она изо всех сил сдерживала себя, прижимая ладонь ко рту, чтобы не выдать ни звука — но даже в этом жесте её пальцы дрожали. Этот страх, животный и всепоглощающий, затопил её разум, душил, словно тяжёлая крышка, накрытая на бочку с водой. Невыносимая, безмолвная паника сковала мышцы, не давая пошевелиться. Её тело охватил паралич, и в глубине она ощутила, как что-то в ней, что-то крепкое и жизненное, медленно, но неумолимо ломалось. Было почти физическое ощущение, будто одна из рёберных костей треснула, как сухая ветка под давлением. В груди была такая острая боль, что ей казалось, каждый вдох может стать последним.
Когда Узирис вдруг остановился, она сжалась, чувствуя себя загнанной добычей. Слыша лишь его шаги, она закрыла глаза, как будто это могло избавить её от его жуткого присутствия. Лукреция уже не могла вспомнить, как выглядят его глаза, но страх прошептал ей, что она никогда не забудет их выражение: мёртвое, но полное дикого желания разрушить всё, к чему бы он ни прикоснулся.
И когда он развернулся и медленно, будто дразня её, пошёл прямо в её сторону, её мир раскололся. Это был кошмар, которому, казалось, не будет конца, кошмар, в котором её приковывают к месту, не оставляя выхода, оставляя лишь страх.
Она снова погрузилась в воспоминания под гнетом этих глаз вглядывающихся в темноту.
— Лукреция, ты не думаешь, что это уже заходит слишком далеко? — мулат отрезвил слизеринку своими словами.
— О чем ты говоришь? — Ветурий присела на подоконник, прислоняясь затылком к холодному витражному стеклу, которое украшало одно из окон Астрономической башни.
— Я говорю о твоих отношениях с Фрэмптоном, — спокойно произнес парень, засовывая руки в карманы. — Это не нормально. Ты что, не замечаешь, что находишься под его контролем? — От этих слов, которые произнес юноша, у Лу внутри все перевернулось будто песочные часы. Золотистые песчинки медленно пересыпались вниз, постепенно превращаясь в черные. Она злилась на эти слова так сильно, но старалась не подавать виду.
— У нас нет никаких отношений, Забини, — наигранно спокойно ответила Лукреция, а Блэйз громко фыркнул.
— Я, по-твоему, что, слепой? Я прекрасно вижу, как он ловит тебя в толпе, а потом вы обжимаетесь в углах. Да и ты постоянно сбегаешь куда-то, вечно лыбишься и не слушаешь, что мы говорим. Джули, конечно, ничего не замечает, что с неё взять, но я же вижу, Лу, — он подошел к своей подруге и нежно взял её за руку, слегка сжимая её пальцы. Это неоднозначное движение было пропитано заботой к близкому для Забини человеку. — Он контролирует тебя, подчиняет, неужели ты не видишь?
— Нет, это не так Блэйз. Он любит меня, а я его! — встрепенулась Лукреция, поднимая взгляд на волшебника. Но в этом взгляде уже были легкие нотки сомнения в своих собственных словах. Будто часть её подсознания знала, что эта телесная связь никак не может быть любовью. — Я люблю его.
— Лукреция, он не проявляет к тебе никаких знаков эмоциональной привязанности! Вы хотите друг друга только в физическом плане. Это не любовь. Тем более у него есть жена, — с каким-то раздражением он сказал это Ветурий.
Сильнее сжав руку парня в своей, Лу задумалась. А что если Забини был прав? Сколько бы поцелуев ни было, они оставались одинаковыми, сделанными под копирку. Таким черно-белыми, отточенными до невозможности, без излишков и кича.
Мысли девушки пузырились как наварной бульон в кастрюле. Пузырьки лопались, принося Лукреции все больше вопросов, но, не давая на них ответов. Для эмоций не было руководства или рецепта. Сплошная фортуна, которая чаще всего поворачивалась спиной к тем, кто игрался с ней. Закрывалась своим плащом, не давая ничего кроме разочарования и осознания собственно ошибки. И воля Фортуны будет равна для всех, ведь та будет царствовать, царствует и царствовала всегда. И этот каприз Фортуны определил последующие действия Ветурий, которая осознала, насколько плачевным оказалось её состояние. Ведь ей никогда не стать счастливой, находясь рядом с этим человеком.
Его глаза светились ярче огонька лампы на столе. Брови были сдвинуты на переносице, и лоб разрезала неприятная виду морщина. Он было зол. Нет, Узирис Фрэмптон был просто в ярости!
— Зайчонок? Ты хочешь что? — он потер переносицу и еще раз посмотрел на студентку. От этого взгляда ей стало не по себе, захотелось сжаться в комок.
— Я думаю, что нужно закончить это все, — она не знала, как Узирис отреагирует на её слова. Мужчина был непредсказуем и в некой степени опасен. Лукреция стояла возле кресла, что было напротив его стола, в то время как Фрэмптон был по другую сторону дубового стола, опираясь на него руками. Эта незначительная преграда могла спасти ей жизнь. Она давала жалкую иллюзию безопасности.
Опустив голову вниз, профессор посмотрел на свои ладони, а потом тихо рассмеялся.
— Прости, что? Ты хочешь уйти? Оставить меня вот так?! — Сквозь смех произнес Узирис. Сложно было описать то, как ощущала себя Лукреция сейчас. Будто узник Азкабана стоял перед ней, и истошно смеялся над девушкой, проговаривая, что хочет содрать с неё кожу и нацепить на себя. Ветурий было страшно. Коленки вмиг онемели и уже были готовы вот-вот подогнуться под нее. Во всем теле чувствовалось напряжение.
— Я же люблю тебя, Лукреция! Ради тебя я рискую своей работой и семьей! А ты, — рявкнул мужчина, брызжа слюной во все стороны, словно цепной пес на привязи, которого местные детишки разозлили до белого каления. — Ты просто хочешь бросить меня вот так?! — внезапно Узирис подорвался со своего места, подходя к студентке и вцепляясь в её плечи с такой силой, что следы от его рук еще долго не сходили с девичьей кожи, принося ноющее чувство дискомфорта при прикосновении.
Мужчина встряхнул тело Ветурий несколько раз. Слизеринка не могла даже поднять взгляд на его лицо, чтобы посмотреть в глаза. Она лишь зажмурилась, чтобы не видеть этого ужаса, который как клеймо на боку коровы, отпечаталось у неё на обратной стороне век. Тогда бы каждый раз, когда Лу закрывала глаза, то видела бы это перекошенное яростью лицо человека, которого она любила ровно до этого момента.
— Не смей бросать меня, слышишь, Лукреция! Если ты сделаешь это, то…
— Прости! Я сказала это, не подумав, — вдруг взвизгнула Ветурий.
Она дала слабину, сломалась, не смогла выстоять под этими режущими кожу пальцами, под этим криком. Сдалась в последний момент войны, так как испугалась за свою жизнь так сильно, что язык девушки опередил её мысли.
Ведь каждый человек до последнего момента будет бороться за свою жизнь.
Фрэмптон разжал пальцы и резко притянул Лукрецию к себе, шепча что-то ей на ухо. Девушка не слышала этого. Ей было плевать на то, что Узирис сказал. В этот момент Лукреция Ветурий потеряла самое главное — саму себя, навсегда согласившись, стать его пешкой на шахматной доске, где игроком был Узирис, решающий будущее и жизни людей.
Она снова вернулась на этот небольшой перекресток, что был местом пересечения четырех коридоров. А как говорит поверье, на перекрестке, где растет тысячелистник, можно закопать шкатулку и загадать свое самое сокровенное желание, которое можно обменять у дьявола на свою грешную душу. Однако здесь, в Хогвартсе, на этом перепутье дорог, не было никакого тысячелистника, белые лепесточки которого бы осыпались на пол, покрывая его тонкой снежной пеленой. И никто не закапывал шкатулку по центру, ведь если бы это было возможно, то каменный пол был разбит и разворошен, как муравейник. Тогда откуда здесь демон? Ведь прямо сейчас он шел прямо к Лукреции, сверкая своими налитыми кровью глазами.
Ведь Лукреция ничего не желала. Только разве что стать ядовитым воздухом, от которого от одного лишь вдоха Фрэмптон медленно слег бы замертво от отравления мышьяком, плюясь кровью во все стороны. Потому что волшебнице хотелось видеть, как он будет страдать у неё на глазах. Хотя бы физически, ведь то, что творилось сейчас у неё в душе, можно было сравнить только тихим треском жизни покидающей человеческое тело.
И Ветурий уже поверила в то, что её запах стал опасен для мужчины, как тот сделал глубокий вдох, смакуя воздух в своих легких. Казалось, что на секунду слизеринка услышала, как профессор причмокнул языком, упиваясь сладким вкусом меда, который витал повсюду.
— Зайчонок, это ты?
На миг девушка перестала дышать. Все закружилось вокруг неё, а мир поплыл перед глазами, будто кто-то пустил дымовую завесу перед Ветурий. Тембр голоса Узириса нисколько не изменился, оставаясь таким же хриплым и низким, как и год назад. Звуковые волны легкими вибрациями доходили до каждой клетки тела Лукреции, которая содрогнулась в болючей судороге.
Она видела, как Фрэмптон медленно, словно огромный питон, подбирался к ней, шумно дыша, наслаждаясь её манящим ароматом. Она для него не более чем угощение за праздничным столом, украшенное всевозможными посыпками и цветочками из фруктов. Ладони девчонки вспотели, а по телу прошлась такая дрожь, которая обычно бывает, когда на улице веет холодный ветер. Мышцы тела слизеринки быстро начали сокращаться, будто на неё напал озноб от холодного дыхания, которое невесомо коснулось затылка. Волоски на руках встали дыбом и начали неприятно щекотать кожу. Появилось дикое желание провести ладонями по гусиной коже, чтобы убрать это неприятное ощущение, но Лукреция не смогла. Её парализовало.
— Я же знаю ты где-то здесь. Я чувствую твой запах, — Узирис оказался еще ближе к волшебнице, а та даже не заметила этого за той пыльной стеной, которая нависла перед её глазами. Она слышала только этот шипящий голос в своей голове, как будто кроме этого звука в мире ничего больше не было.
Дыхание сперло, и вдох застрял где-то в девичьей глотке, не проходя дальше. Ладонь, прижатая к лицу, делала все в разы хуже, потому что внезапно онемевшая конечность, прилегающая к губам, напоминала о том, чего вспоминать не хотелось. По горлу разлился водянистый привкус естественной смазки, который каплями стекал по стенкам все ниже и ниже, и Ветурий с тяжелым трудом сглотнула слюну.
— Вот и ты, — Фрэмптон нашел тайник Лукреции. Стоя в метре, друг от друга они смотрели друг другу в глаза. Только вот каждые выражали свои эмоции. Девичьи — страх, а мужские — животное удовольствие. Узирис радовался внезапной встрече, которая разбудила внутри него то самое ощущение доминации над слабым существом. Потому что для него Лу была чем-то не больше дворовой суки, которую лень было даже покормить. — Ты стала пахнуть еще слаще, чем прежде, — он шумно втянул запах слизеринки, облизывая свои сухие губы. Длинные, кривые пальцы потянулись к запястью Ветурий, но та успела дернуться, делая шаг назад, не позволяя грязным рукам коснуться её. — Что же ты от меня убегаешь? Не помнишь то, как сама ластилась ко мне, будто кошечка? — его голос был заговорческим, призывающим к действию и он действовал гипнотически. Все вокруг студентки плыло в вязкой субстанции, и Ветурий тонула в этом болоте похоти и мерзости. На секунду Лу захотелось приблизиться к нему, и вдохнуть запах вина, но пересилив себя, она сделала еще один шаг назад, одергивая себя и вспоминая, что это уже не тот человек, что прежде.
— Ну же, убери ладонь от своего рта. Я хочу посмотреть на твои губки, которыми ты касалась меня, — сделав рывок вперед, Фрэмптон подбежал к слизеринке, пытаясь оторвать её руку от лица. Сумасшедшие глаза преподавателя выкатывались из орбит, еще больше наливаясь кровью. Отпрыгнув в сторону, Лукреция быстро попятилась назад, пока Узирис не очнулся от того, что студентка одурачила своего бывшего профессора.
Но места было не достаточно для больших маневров, так что Ветурий в скором времени оказалась в леденящей хватке мужских рук. Он прижал её к стене, навалившись всем своим весом, убирая ладонь ото рта.
Ветурий снова ощутила на себе склизкие прикосновения, от которых ей хотелось содрать с себя кожу. Его запах вина смешался с кислой вонью, которая исходила непонятно откуда и девушка снова задержала дыхание, стараясь отодвинуться от Узириса как можно дальше.
— Твой язык все еще чувствует вкус моего члена, Зайчонок? — расставив руки Ветурий по бокам от её лица, Фрэмптон прижал их к камню так сильно, что студентка зашипела от боли.
Сердце девчонки запрыгало как дикий заяц зимой. Оскал Узириса не было видно в кромешной темноте узкого коридора, но та прекрасно знала, насколько зловещей сейчас была его улыбка, растянутая от уха до уха как у безумца. И от этого не было понятно то, что мог выкинуть в следующий раз мужчина.
Он нюхал её кожу и волосы так жадно, но Лукреция даже не пыталась вырваться. От недостатка кислорода в легких тело не слушалось хозяйку, и любые попытки вырваться были пресечены на корню. Паника, которая до этого с каждой секундой все нарастала в её голове, теперь перешла в константу, не поднимаясь выше. Она знала, что никто ей не поможет, ведь сейчас здесь никого нет, лишь плотная темнота, что приглушит женские крики о помощи. Тени поглотят злобные деяния внутрь себя, наслаждаясь тем, насколько горькими будут слезы, вырывающиеся из глаз Лукреции. Да и профессор не отпустит её так просто, пока не обглодает до костей все конечности Ветурий, выплевывая хрящики на пол, потому что в этот раз он был намерен испить свежей крови своей жертвы.
Встреча с ним опустошила тело Лукреции, оставляя лишь оболочку. Будто внутри ничего не осталось кроме часовых механизмов, которые рано или поздно остановятся. Даже если это самые дорогие наручные часы, то в скором времени и им придет конец.
Яростное горячее дыхание раздавалась над ухом Лукреции, и она ничего не могла поделать, просто ждать, когда это все закончится. Ладони на женских запястьях слегка расслабились. Внутри слизеринки на десятую секунды сверкнула надежда, что преподаватель отпустит её, но вы хоть раз видели волка, который бы не разорвал свою добычу?
— Кто здесь? — раздался сухой и скрипучий голос главного сторожа Хогвартса. Мистер Филч был где-то здесь поблизости, и он услышал, что кто-то еще бродит в этих темных каменных тоннелях.
Услышав постороннего человека, Фрэмптон медленно отпустил Лукрецию, все еще глядя в её глаза и пытаясь там найти что-то кроме пустоты. Однако и этого ему было достаточно — знать, что именно он смог сломать стержень внутри студентки, погружая её жизнь в вечный бой с тенью, который не выиграть слабой и бесполезной девчонке. Он не отрывал от неё глаз, запоминая то, как его девочка изменилась, пока не вышел к тому самому перекрестку к Филчу.
— Это я, Филч, — засунув руки в карманы, произнес Узирис, поворачиваясь спиной к Ветурий. Он сказал что-то еще, но брюнетка уже не слышала. Сделав еще шаг назад, слизеринка сорвалась с места скользя вдоль стены, казалось, невесомо ступая по камню так, чтобы звук её шагов не разносился по всему замку цоканьем лошадиных подков. Она бежала так долго, что легкие начало жечь от ледяного воздуха в главном холле, который рекой полился в пересохшее горло. Одиночные слезы стекали по её щекам, падая на пол.
Чуть ли не спотыкаясь на лестнице, она спустилась в подземелья, заставляя себя не оглядываться. Лукреции было страшно, что если она обернется, то большие безумные глаза будут преследовать её по пятам, хватая за горло и вжимая в стену. Тогда уже шанса на спасение не будет, потому что лучшей участи, чем смерть не будет. И этот страх подгонял её плетью бежать сквозь коридоры Слизерина, задыхаясь от собственных слез и эмоций.
Узирис Фрэмптон снова вышел сухой из воды, как и все разы до этого.
Лукреция плакала, утирая рукой слезы и делая вид, словно их и вовсе нет, потому что ей так сильно не хотелось поддаваться страху, что она была готова задушиться в чувствах. Она была напугана, тряслась, пробегая по гостиной. Слизеринку контузило, как при сильной горячке, от которой каждая конечность немеет. Ветурий хотелось увидеть хоть кого-нибудь в этих коридорах. Чтобы она знала, что у неё был бы шанс спастись. Но никого не было. Даже монстров таящихся где-то в темных впадинах. Девушке казалось, что наступила мертвая тишина, засасывающая в себя все. Ощущение отчаяния, как если бы надвигалось цунами, собирая воду с побережья обратно в океан по приказу бородатого Посейдона. Когда понимаешь, что смысла бежать нет, и сейчас наступит шторм, сносящий все вокруг. Ведь ему было плевать на людей так же, как и окружающим было плевать на Лукрецию.
Ноги сами привели её к комнате Малфоя — единственной ниточке, что могла спасти её от падения с обрыва. Прислушавшись, она толкнула дверь, глядя на Забини, который лежал на кровати, рассматривая белесый потолок. От неожиданного появления подруги, Блэйз медленно поднялся на кровати, стягивая с себя одеяло. Когда встал, чтобы разглядеть, что произошло, то наткнулся на лицо Лукреции, искромсанное страхом.
