Голоса Красного Солнца

— Трижды я имел этого препода, этот семестр и эту проектную, какого черта свободный художник должен заниматься этой ерундой? Кому вообще сдалось старое барахло, оно даже не имеет исторической ценности, хм. Так, залежи буржуев! — недовольно ворчал Дейдара, пробираясь сквозь бесконечные перипетии полутемных коридоров. В воздухе стоял отвратительный запах сырости и затхлой плесени, каждый шаг и каждое слово отдавались глухим эхом. — Может быть стоило посещать пары? — вполне разумно предположил Итачи, — Тогда бы тебе, как и всей группе, поставили автомат, и нам не пришлось бы здесь лазить. — «И нам не пришлось бы здесь лазить, хм», — раздраженно передразнил его юноша, — пацанская гордость не позволяет мне ходить на лекции, на которых я и без того по нескольку часов сплю. Уж лучше потратить это время на что-то более для души полезное. Итачи лишь обреченно вздохнул. Он и не надеялся на какую-нибудь малую долю благодарности за то, что пренебрег своим выходным и дернулся на поиски нужного материала для проектной работы художника. Будто бы Итачи мог в этом вопросе хоть как-нибудь помочь. Однако, во всяком случае, своим присутствием он так или иначе хотя бы немного скрашивал безголосое одиночество полуподвальных складов. С момента первого весеннего концерта пролетело уже более двух недель. За это короткое время они заметно сошлись, хоть и сохранялась еще некоторая странная недомолвка в их не менее странной дружбе. Все это было как-то неясно и уж очень туманно для того, чтобы действовать решительно. Однако и прождать слишком долго Итачи боялся — он поставил себе непременной целью предотвратить то прежнее одиночество, которое одолевало его в минуты кошмарных сновидений. Впрочем, куда проще думать, чем сделать. Ведь каждый раз, при любой удобной минуте, идеально, казалось бы, подходящей для решительного шага, что-то внутри обрывалось. А что, если все это бред больного воображения? И каждый раз Итачи глядел в пылающее ледяное озеро родных глаз, источаемый собственными сомнениями о том, что силою чувства своего не желает обременить его. Воспоминания совершенно ясно рисовали старинные образы, и не было сильнее уверенности, чем уверенность в честности собственного желания, каким бы запретным и гадостным оно не называлось в пропаганде. Однако же здесь иное. Ведь картинка прошлого не была в целостности установлена, а даже если прежняя связь их была искренно взаимной, при том сама природа пожелала воспроизвести ее вновь, спустя столетия, но все же Дейдара здесь — другой человек. Все они здесь другие. Что, если он и не помнит о тех минутах и порывах, что некогда столь крепко связывали их, не поддавались никакому разрушению и с такой болью выдерживали всякую разлуку? По отрывистым и образным рассказам художника трудно и почти невозможно установить истинную его мысль, а спросить напрямую было еще тяжелее. Впрочем, Дейдара рассуждал ровно так же. А потому они ходили подле друг друга, не желая больше отдалить свою связь, которую оба явственно ощущали, но при том опасались приблизиться, спугнуть едва пойманное, столь призрачное и колеблющееся спокойствие. Однако ничего не толкает людей к друг другу так цепко и резко, как какая-нибудь общая история. Дейдара умел находить истории. Собственно, подходящая история, еще более сблизившая прежних князя и графа, совсем скоро отыскалась сама по себе. Была ли то ироничная игра жизни, давно задуманная ее сценарием, или совершенно случайное совпадение, но мощный катализатор, когда-то навсегда порушивший непоколебимую связь, сыграл новую роль в своей трагикомедии, диаметрально противоположную прежней. — Зачем ты вообще пошел на реставратора, если так не любишь это? — поинтересовался Итачи, со скучающим видом наблюдая, как Дейдара, забравшись на табуретку, пальцами перебирает старые картины, небрежно сложенные друг на друга. — Черт его знает, хм, — кинул он в ответ, не отвлекаясь от своего занятия, — мною интерес двигал. Думал, что смогу найти как-нибудь те картины, что я рисовал тогда. Не знаю, уж очень мне было интересно, хотелось хотя бы какую-нибудь крупицу тех прежних времен отыскать, настоящую, неподдельную. Ведь нынешние учебники истории… ты сам знаешь. А в искусстве все сохраняется, собственно, и в должности реставратора я бы ближе всего к этой памяти находился, а потому и выбрал. Находились они на складах одного из столичных театров. Среди громадных стеллажей под самый потолок было свалено множество старых креплений и декораций, древних запылившихся костюмов, которые хранились здесь, как у нас любят, «на всякий случай». Многие экземпляры исторической коллекции все же не малость впечатляли — вещи оказывались здесь, недолго увидев свет за стеклами в красивых холлах и специальных пространствах для посетителей, где выставлялись значимые предметы театрального искусства. Однако пробыли они там не долго, замененные другими, более интересными и привлекательными для партийных работников экспонатами. Университет Дейдары имел весьма большой почет в сфере искусств, а потому и проход в подобного рода места студентам был обеспечен — на складах хранилось множество старых предметов искусства, которые по сути своей, за неизвестностью имени авторов, не представляли особенной художественной ценности, а потому их и не жалко было пожертвовать в неумелые руки студентов. — Это первое настолько сложное задание, — рассказывал Дейдара, — прежде мы с действительными предметами искусства с глазу на глаз не работали, хм. Хоть они и считают, что подобные картины, которые на складах и в подвалах пылятся, можно и студентам отдать, но все же и это история. Не справлюсь с осветлением краски, и все к черту, пропадет картина. А ведь кто-то в нее когда-то душу вложил. Нельзя так, хм. — Не думал, что ты можешь быть настолько совестливым, — улыбнулся ему Итачи. — Искусство — это другое. Пойди сюда, наступи на табуретку. Не могу я, как она шатается. Комья пыли градом повалились в лицо Итачи, не успевшему пригнуться, когда приятель раскрывал очередную полку, спрятанную за непрозрачной тканью. — Матерь моя, здесь еще дореволюционные картины, хм! — восхитился художник, — Как они только целы остались. Гляди на краску. Становится еще интереснее. — он подыскивал для своего проекта наилучший материал. Дейдара брался реставрировать только то, что способно вцепиться в его душу. Несмотря на внушающую старость, типические пейзажи и портреты дам в платьях императорских времен его ничуть не впечатляли. От азарта Дейдара залезал все дальше, дотягиваясь руками в самые углы бесконечно длинных полок стеллажей, накрепко ввинченных в стену. Итачи, которому усердно приходилось поддерживать ножки табурета ногой, то и дело в нервическом движении поднимал руки рядом с его талией, каждый раз приготавливаясь ловить неаккуратного художника, увлеченного больше поисками, чем устойчивостью собственного положения. — Ну что? Думаю, этот пейзажик понравился бы старому преподавателю, — проговорил Итачи, когда очередная картина была отложена вниз. Около кончика носа его кололись густые, с особенной педантичностью расчесанные золотые волны волос, наспех убранные за спину. Однако это не спасало челку Дейдары, которая уже давно вся вымазалась в пыли. — Меня уже тошнит от пейзаж… — начал очередной поток возмущений художник, приподнимаясь на цыпочках, чтобы разглядеть очередную попавшуюся под руки картину, — Опа-а!.. — Что там? — Итачи едва успел поймать его. Заметив едва мелькнувшие из темноты глаза, Дейдара резким скачком потянулся за портретом, виднеющимся из полутьмы, и, потеряв все-таки равновесие на шаткой конструкции из табуретки, книг и ног Итачи, повалился назад вместе с картиной в руках. Зацепить ее он все-таки успел. С лицом, полным пораженного восторга, Дейдара порывистыми движениями стирал с поверхности холста толстый слой пыли. Алые локоны блеснули из-под ткани старины. — Не показалось, значит, — засмеялся он, вглядываясь в полотно, — Сасори и здесь успел побывать. Я и не знал, что они тут выступали. Забыл, наверное. — Дай поглядеть, — придвинулся к нему Итачи, — он разве рисует? — Конечно. Он все декорации к спектаклям рисует, хм. Только я не знал, что он еще и портрет свой рисовал. Да и краска здесь такая… Он не рассказывал, что у него такая есть, — художник словно намеренно игнорировал очевиднейшую странность, пока Итачи изучающе вертел в руках портрет. — Дейдара, — странным голосом протянул он, возвращая находку в руки приятелю, — посмотри в левый нижний угол. Это 18** год. Это не мог нарисовать Сасори. — Но это его лицо, хм. Не могло же… — нервно усмехнулся Дейдара, когда взгляд его встретился со скептичным взглядом Итачи, после чего отрицать очевидное было уже совершенно бесполезно, — Черт, ну нет же. Старинный холст, окаймленный скрученными комьями пыли и вековой грязи. В некоторых местах краска мелко треснула, по углам, где мазок становился особенно крупным и неряшливым, а краска засохла мертвой коркой, трещины становились непозволительно крупными, однако изображение все еще можно было разглядеть весьма четко и явственно. С плоскости полотна глядели совершенно, казалось, незнакомые, янтарно-черные глаза. Дейдара вглядывался и с каждой минутой напротив портрета все больше сомневался в первом своем впечатлении. И как мог он подумать, что это именно Сасори? Человек, которого он знал всю жизнь. Знал так же, как и себя. Однако лицо. Точь-в-точь такое же, Дейдара бы никогда не спутал ни с кем лицо лучшего друга, и столь свойственный ему театрально-патетический жест, застывший на портрете, и странная улыбка, которую язык с трудом поворачивался назвать «улыбкой». До этой минуты художник верил, что никакое более совпадение в этой жизни не способно удивить его. Оказалось, что оставалось еще такое совпадение. Все ранее открытое, собранное, странная мистическая мысль о прошлом, которого он не может вспомнить, к тому же Итачи, молчавший как партизан, не оставляли иного выхода, кроме того, чтобы наконец признать извертевшуюся в мыслях догадку. — Я говорил тебе, — аккуратно шепнул Итачи. — Не может быть, хм! — с неприкрытой досадой махнул в его сторону Дейдара, не отрывая нити взгляда от жуткого портрета, потускневшего от времени, — Почему тогда ты помнишь, а я нет? Как я могу не помнить его? Я хочу помнить все, почему мне это воспрещено, хм?! — его одолевало жуткое разочарование — столь интересная и мрачная тайна все это время ускользала от него, а Итачи либо и сам не мог вспомнить ее подробностей, либо все это время искусно их утаивал. — Может быть потому что нам не стоит знать этого? Не просто так твои воспоминания блокируют всякое его появление во снах. — расплывчато предположил Итачи. — Он мой лучший друг, — случайно обронил юноша, — как, по твоему, я мог помнить тебя, человека, которого до недавнего времени не знал совсем, но при том не могу вспомнить его? И только сейчас мы можем лишь предполагать, что… — Верно, — Итачи закончил его мысль, — судя по дате, он, должно быть, жил в то же время. — Этот жук всегда врал мне, хм. Всегда говорил, что невозможно так, чтобы я жил и там, и здесь, и что сны мои — лишь фантазии художественной натуры. А сам-то!.. Надо непременно что-нибудь узнать, — синяя пелена в глазах возгорелась азартом, — почему этот портрет хранится на складах театра? Сасори не меняется! Значит, я возьму эту картину. Комиссии не важно, что именно мы возьмемся реставрировать, а я между делом попробую изучить структуру слоя, мазки, краску. Осталось только согласовать, чтобы картину нам отдали. — Ты собрался по краскам установить происхождение этого портрета? — О, как ты далек от искусства, Итачи, — засмеялся Дейдара, — ведь все же просто, в особенности говоря о том веке: по структуре красок нетрудно будет установить их дороговизну, к тому же, гляди на мазок — я уже сейчас тебе скажу, что этот художник — самоучка. Отреставрирую и покажу это Сасори, пусть после этого попробует мне заявить, что мои сны — бред. Озаренный внезапным порывом вдохновения, который оказался способен перекрыть даже прежнее отвращение к факту выполнения проектной работы точно в срок, Дейдара тем же вечером сел за краски. Из мастерской университета он стащил нужные растворители и с трепещущей волной азарта склонился над крупными трещинами в холсте. Предстояло привести его в первозданный вид, не испортив при том ни одного мазка автора. «Если сделаю хоть один косяк, Сасори меня убьет, — пронеслось в голове, — хотя, с чего бы ему вообще волноваться об этом портрете, ведь все-таки это не он, хоть и очень похож». Дейдара всегда видел в портретах что-то жуткое, особенно в старых. Современные изображения людей, улыбчивых, одинаковых, как на подбор, с громогласными слоганами над головами и серпами в руках, его совсем не впечатляли и ничуть не пугали. Однако же изображения старинные, полные каждое своих тайн и загадок, цепляли призрачной пеленой давно ушедшего из этого мира образа. Глаза стеклянные, но будто смотрят, пронизывают. Глубокой ночью, когда за спиной слышался сонный свист брата, а работу освещал лишь желтый свет металлической настольной лампы, эти глаза в действительности начинали пугать его. Жуткое сходство с тем взглядом, что был рядом всю жизнь; лицо на полотне словно оживало, глядело с неприкрытой усмешкой. Тонкие пальцы стягивали дыхание прозрачными нитями. В портрете заключается душа изображаемого. В это суеверие Дейдара никогда не верил. Холодок ночи, смешанный со странным внутренним трепетом, заставлял пальцы подрагивать. Слишком долго он глядел на этот портрет, все вокруг начинало расплываться, и старый, давно забытый образ, спящий где-то в самых дальних задворках воспоминаний, необузданной силой выламывал всякие барьеры. То темное, искалеченное сердце, окутанное изломанными черными ветвями удушающей ненависти, способной источить любую неаккуратную душу, вновь оживало в страшном своем крике, эхо которого отдавалось сквозь глубины веков. Голос этого человека был совершенно такой же, и перед глазами уже всплывала острая улыбка, которую Дейдара, казалось, когда-то очень хорошо знал, но предпочел забыть. Приторный привкус металла и запах воска в воздухе. Это не прежний его друг, это что-то совершенно иное, пронизывающее мертвенным холодом, отвратительно-сладким чувством и сдавленным гортанным криком. Дейдара слышал свой голос где-то рядом с собой и чувствовал на себе металлические руки. Мягкие лучи солнца и глухие шаги брата по комнате. Художник так и заснул, носом уткнувшись в собственные руки, рядом с жуткой картиной. Только вот теперь он хорошо знал этого человека. Жуткое чувство пробирало изнутри — он никогда не знал настоящего Сасори. Совсем. Сон был слишком реальным, а значит, это вновь был не сон. Огромной силой заставил он себя вновь взглянуть на портрет. Пришлось на всякий случай обернуть его в непрозрачную серую ткань, чтобы ненароком не повредить на улице. — Итачи, тебя к телефону просят, — раздался из гостиной голос Микото. — Да? — подошел юноша, взяв в руки пластиковую трубку на скрученном проводе. — Итачи, ты сильно занят сейчас?! — раздался голос. Дейдара говорил столь быстро и сбивчиво, как будто за ним была погоня. — Не очень. — Ноги в руки и дуй сюда, хм! — прокричал в телефон художник. Позади него слышались веселые голоса детей, гоняющих мячик во дворе, и скрип колес проезжающих мимо машин. Одной рукой Дейдара сжимал картину, а другой придерживал ниточку, привязанную к пятнадцатикопеечной монетке в прорези таксофона. — Что случилось? — обеспокоенно проговорил Итачи, уже приготовляясь сорваться из дома в первый же день своего недолгого отпуска. — Мне приснилось сегодня… Я вспомнил, хм. Его вспомнил. Надо к Сасори, сейчас же… — голос одолевала обрывчатая отдышка, — Я ничего не понимаю. Как он мог, блять, как?! Итачи, я не пойду к нему один, но если… Что, если он тоже помнит? Он определенно помнит, и все это время он молчал! — не ясно, отчего Дейдара вдруг внушил себе эту мысль, — Тебе снилось что-то сегодня? Помнишь портрет? — Да, — холодно отозвался Итачи, — снилось. Мне тоже снилось. Театр. — Я не могу оставить это… это ведь… твою мать, это ведь… отвратительно, хм. — казалось, он сам не слышал себя в исступлении. Жуткие воспоминания стояли перед глазами, — Я не могу… Он ведь… Лучше бы я этого не помнил. — Успокойся, — отрезал Итачи, — сейчас приеду. Жди на остановке. Глазастые окна панельных домов пестрели вокруг, монолитные стены изворачивались в самых неожиданных лабиринтах, когда Дейдара торопливым шагом вел подоспевшего Итачи к нужному двору — Учиха все еще с трудом мог отличить однообразные пейзажи проулков друг от друга и, пожалуй, едва бы вспомнил даже дом друга, как бы не силился каждый раз запомнить все эти переходы. Вот большая дорога от остановки, неубранная серая обочина, поворот во двор и маленький продуктовый магазинчик, ступеньки вверх, ступеньки вниз, детская площадка, несколько стариков на скамейке, несменяемых сторожей городских окраин, срубленное кем-то дерево и поворот под маленькую арку, за которой и открывался нужный двор. Дейдара шагал быстро, не оглядываясь, и цепко сжимал в руках проклятую картину. — Если ты так торопишься, — произнес Итачи, — зачем ждал меня? Ты мог сходить туда сам и все спокойно обсудить. Юноша вдруг повернулся к нему и метнул отчаянным взглядом: — Я не пойду туда один. — Спокойнее, — Итачи поймал его запястье, — у меня тоже много вопросов, однако же это не повод изводить себя. Он мне сразу не понравился, признаюсь честно, что тогда, что сейчас, у него на лице написано, что он человека без лишних сожалений убьет. — Итачи, — резко остановился Дейдара почти у самого входа в парадную и задумался на минуту, — ты тоже видел давеча эт… ой, то есть вчера, — казалось, нити сна не отпускали его разум, — Ты тоже видел вчера этот портрет и тоже видел сон. Но вопрос в другом: что именно ты видел? Что ты вспомнил? — Последнюю деталь пазла, — нахмурился Итачи, — его только и не хватало. Помню театральное выступление, помню, как он глядел на меня всегда, словно убить готовый, и помню, что он как-то очень странно умер. Словно в одно мгновение, я видел это, но не успел даже сообразить. — Четырнадцатое декабря словно в тумане, — потупил взгляд Дейдара, словно тоскуя по какой-то неведомой ему утрате. Он и сам не понимал, отчего в груди накатывает неприятное чувство скорби, — я после того дня совсем ничего не помню. Значит, верно, что там все и произошло. От того ты и молчишь. Я вот что понял — не всякое нам знать стоит. От иной правды только хуже становится. После трех порывистых звонков за толстой дверью, обшитой мягкой кожей, начали раздаваться медленные шаркающие шаги, и голос в прихожей крикнул: — Да не трезвоньте, иду я, иду! Щелкнула цепочка на замке, и дверь отворила маленькая старушка. Несмотря на явность преклонных лет, жесты ее были весьма бойкие и резкие, а маленькие глаза из-под седых бровей метали яркими огоньками. В первую минуту Итачи подумал, что они ошиблись квартирой, однако совсем скоро взгляд его распознал в этом незнакомом образе какие-то неуловимые глазу, при том явно ощутимые резкие и самодовольные черты, которые в скупе с тяжелым острым взглядом янтарно-карих глаз явственно напоминали всегдашнюю манеру Сасори. Казалось, словно маленькая бабуля смотрит на высоких своих гостей сверху вниз. Да, теперь стало совершенно ясно, откуда в нем взялось это специфическое умение задавить любого своим рысьим взглядом с высоты полутора метров. — Дейдарочка, давно не заходил, — улыбнулась старушка. В эту минуту в ней наконец промелькнул этот теплый луч, присущий каждой второй бабушке, занимающей каждую вторую квартирку в этих бесконечных панельных домах окраин. С кухни доносился пряный запах подоспевшего теста и свист сковородки на мелком огне. — Здравствуйте, бабуль, — по-свойски поздоровался юноша, проходя в квартиру, как в собственную. Старушка с милой улыбкой поздоровалась с Итачи и по своему обыкновению, вытирая маленькие ладони о испачканный в муке фартук, теми же шаркающими шагами направилась в кухню, где гремел уже из телевизора очередной выпуск любимой передачи. — Кто там пришел? — раздался из угловой комнаты уже более знакомый голос. — Панки твои, — обыденно крикнула бабуля, удаляясь скорее к своей передаче. Дейдара с опаской взглянул на Итачи. Тот прошел вперед и решился отворить выбеленную дверь первым. В маленькой узкой комнате, половину которой занимали крупные деревянные декорации и еще какой-то неразличимый глазу театральный реквизит, за невысоким столом сидел Сасори над раскрытой тетрадью с исписанными страницами. Он мелькнул глянул на внезапных своих гостей, нехотя поднялся с места, собираясь задать очевидный вопрос, однако резкая искра рефлекторного воспоминания дернула Итачи за руку. — Итачи! — раздался крик Дейдары, успевшего кинуть картину на диванчик у самой двери. Первым движением он метнулся к Сасори, однако затем, сообразив, успел крепко вцепиться в руки Итачи. — Какого черта ты творишь? — Послушай, товарищ чекист, ты, прежде чем бить, хотя бы представься, по какому вопросу претензия, — прошипел Сасори, ощупывая пальцами перегородку носа. — Прости, — опомнился Итачи, — я не сильно… кажется, — он повернул голову и пригляделся к актеру, который вновь попятился на свой стул и запрокинул голову вверх. Судя по столь рассчитанным и привычным действиям в ответ на удар по носу, Сасори далеко не впервые приходилось иметь дело с суровыми национальными методами убеждения, однако все же в эту минуту обороняться он явно был не готов. Дейдара обронил невольный смешок — прежний его навеянный страх вмиг прошел, и через минуту он уже осматривал лицо друга — крови не было. — Сильно, хм, — проговорил блондин. — Кажется, я мечтал сделать это лет сто пятьдесят, — извиняющимся тоном проговорил Итачи. — Менты совсем оборзели, — морщась, кинул Сасори, — раньше хотя бы участкового присылали, а сейчас уже совсем… И ты, Дей, предатель, сдал меня, что ли? Уже в третий раз говорю, что больше с цеховиками не вожусь… — Мы не за этим, хм. — С цеховиками? — прищурился Итачи. — Что происходит, в таком случае? — быстро сменил тему Сасори, опасаясь ненароком выдать еще чего-нибудь лишнего, — Ты, легавый, поменьше бы руки распускал, а то, я гляжу, ты не при исполнении, — резкая боль в переносице поутихла, а потому и оборона переходила теперь в наступление. Дейдаре пришлось усаживать обоих по разным концам комнаты. Все еще несколько жутко было смотреть на Сасори после всех тех воспоминаний, которые каждый раз, когда их взгляды цеплялись между собой, накатывали с новой силой. Итачи подметил, как с каждой минутой холодеют руки юноши. — Я вчера был на складах театра в центре города, — проговорил блондин, стягивая с принесенного холста ткань, — искал материал для проектной, хм. Вот, взгляни. Это лежало там. Сасори с недоверием взял в руки картину. В первое мгновение, когда взгляд его упал на портрет, быстрая искра мелькнула в темных глазах, а тонкие рыжие брови дернулись в беглом моменте удивления, однако почти сразу искра пропала, и лицо его стало прежним. Итачи прищурился: актер явно что-то заметил в эту мимолетную секунду, но предпочел ничего не объяснять. — И что? — буднично протянул Сасори, — Хорошая картина, хотя вот тут в углу, ты краску испоганил… — В каком смысле «что», хм?! — кинулся на него Дейдара, — Это же ты, ты на картине! — Совсем не похож, — актер присмотрелся, отдаляя полотно от себя, — ну да, волосы похожи, такого цвета сейчас не сыскать. Но ведь это ясное дело, в девятнадцатом веке полно было французов, а сейчас во всем городе по пальцам пересчитать. — Не притворяйся, — процедил юноша, — это ты на портрете. — Да ну? — засмеялся Сасори, — Интересный вывод. Только вот я не оборотень и не призрак, Дейдара. Взгляни на год в углу, это не могу быть я. — Он говорит правду, — поддержал слова блондина Итачи. Во все время разговора Дейдара не спускал пристального взгляда с Сасори. Прищурившись, он с умоляющей надеждой в голосе проговорил: — Ты правда ничего не помнишь? — Что я должен помнить? — не понимал его Сасори. Однако и он не мог не различить едва скрываемый страх в лазурном взгляде, пытливо прожигающем его насквозь. Слишком хорошо ему известен был характер Дейдары, а потому нельзя было не заметить, что что-то в действительности произошло. После нескольких несвязных попыток художника объяснить суть дела, Итачи наконец решился облегчить его мыслительный штурм и взял инициативу рассказа на себя. Слишком сложно оказалось для Дейдары сухо пересказать все то, что вспомнил он в эту ночь. — Ребят, вы обдолбанные? — вскинул бровь Сасори, с внимательностью выслушав историю. — Как ты можешь ничего не помнить? — вздохнул Итачи, — Ведь из нас троих ты был самый… — он не решился докончить. — …помешанный, — кивнул Дейдара, пустым взглядом пронизывая пустоту перед собой, — это правда. Но я сейчас понял. Ты не смог бы жить с этими воспоминаниями, а потому все, кажется, так, как оно должно быть, хм. — он не выдержал и после недолгого молчания добавил, — Только вот почему это должен помнить я? — Ты сам хотел, — заметил Итачи. — Ты не понимаешь, Итачи, хм! О, поверь, я вспомнил куда больше, чем тебе может представиться, и сейчас многое, очень многое понимаю. — Да что там было-то такое? — усмехнулся Сасори острой улыбкой, — Я тебя убил, что ли? Синий огонь метнулся в него: — Хуже. — En tout cas, это просто сны, — лениво вздохнул актер, — и совсем не повод приходить и бить мне в нос за то, чего я даже не помню, товарищ представитель НКВД. Был ли я в прошлой жизни ремесленником, убийцей или декабристом — абсолютно плевать. Я не хочу жить каким-то там прошлым, и вам не советую. Сны это лишь игра больного воображения. Одно только требуется с тех лет закончить, да вы и без того, кажется, справляетесь. — Погоди-ка, — Итачи внимательно посмотрел ему в глаза, — я не упоминал, что ты был убийцей, откуда ты… — Я сказал, что это всего лишь сны! — перебил его Сасори, вновь поворачиваясь на стуле к записанному в тетрадке тексту, — Вот лучше, передай своему брату, — он протянул тетрадь Итачи. — Что это? — Текст песни. Взялся писать, да вот что-то вышло мистическое. Мы с Деем такое не сыграем, здесь особый подход нужен. Эта песня больше группе твоего брата по специфике подойдет. Дейдара с интересом заглянул в тетрадь через плечо Итачи и вслух прочитал: — «Темный, мрачный коридор…», — он поднял взгляд на Сасори, — А почему мы не можем это сыграть? — Я и не говорю, что они смогут. Погляди, я там ритмику прописал. Посмотри на текст и попробуй почувствовать атмосферу — тут определенно скрипка нужна. Текст сильный вышел, но без скрипки не зазвучит. — У меня дежавю от припева, — протянул Итачи. — Скрипка нужна, хм? — оживился Дейдара, переводя взгляд, — Так вот она сидит! Итачи, ты же можешь на скрипке играть? — Могу. — Так вот и решена проблема, хм. Мы обязаны ее отыграть! — Погоди, — запутался Итачи, — ты хочешь, чтобы я выступал? — А что не так? — Я поддерживаю нквдшника, — скривился Сасори, — не место ему на нашей сцене. — Но вы только подумайте, какой выйдет антураж, — в голове Дейдары уже рисовалась вдохновленная идея, — нам нужен голос Саске, скрипка, немного инструментала. А если объединим силы: мы с вами и Саске с Наруто; мы взорвем публику! Такого еще не видели, а с этой песней… Это же то, что нам нужно, скажи, Итачи? — Сомневаюсь, — с недоверием протянул юноша, — не думаю, что смогу снова вспомнить скрипку, так еще и на сцене. — Если хорошо отрепетируем, то что угодно вспомнишь, — всерьез задумался над этой сомнительной идеей Сасори. Он любил сложности, а еще более любил, когда из этих сложностей выходило что-нибудь в действительности достойное, — надо будет попросить у Обито ключи от зала. В принципе, не сложнее, чем поставить пьеску. Дей, поговори с Наруто и Саске. Две группы на одной сцене разом… может выйти интересно. Не гляди на меня так, Учиха, я тоже не в восторге, но скрипка нам действительно нужна, а в рок-клубе скрипачей не найдешь. Словно от резкого удара озарением Сасори подхватил карандаш и выписал какие-то заметки на первом попавшемся под руку листе бумаги. В его голове уже складывалась стройная конструкция выступления столь необычного состава — годы работы в театре давали о себе знать. Дейдара нагнулся над листом и внимательно глядел на друга, когда тот увлеченно обводил на бумаге какие-то понятные одному ему обозначения. Все же он был прав — прошлое, столь отвратительное и неестественное, осталось в прошлом, оборвалось вместе с их прежними жизнями. И пускай воспоминания продолжали порой возвращаться, Дейдара не мог видеть себя собой без этого вредного человека рядом. Он незаметно улыбнулся от внезапной теплой мысли: все-таки Сасори смог найти настоящего себя. Здесь. От былого остались лишь сплетающиеся в громкой музыке строки, рифмы, рождаемые бессознательным, поэтичные отголоски прежних потрясений. И даже помня все то, что произошло, помня и его прошлую сущность, Дейдара ощутил внутри какое-то мягкое спокойствие — наконец Сасори был счастлив дома. Вспоминая все былое, кажется, и сам актер всегда желал одного лишь счастья своему глупому другу. — Забавно все это, — проговорил Итачи, когда они шли вдоль улицы к трамвайной остановке, — историю по кусочкам собирать. — Я не удивлен, что эту песню написал именно Сасори, хм, — усмехнулся Дейдара. — Думаешь, он не соврал, что не помнит ничего? — Более чем уверен теперь. А песня… не просто так он ее написал, это верно. Но я так же и свою придумал месяц назад, ту, с которой выступал. Он ничего не помнит точно, но образы, мотивы, они все равно приходят. Пролезают из глубины души. Хорошо хоть, что в этом веке оно все в музыке выходит. — А тот факт, что он говорит на французском? Дейдара рассмеялся: — Думаешь, он бы с прошлой жизни язык помнил, хм? Нет, тут все куда прозаичнее — видел бабулю, что нам дверь открывала? Так вот она из Франции. Когда наши солдаты во время войны немцев стеснили, многие офицеры иностранных девушек воровали и сюда перевозили. А потом железный занавес опустился — и все тут! Она так и приехала сорок лет назад, а вернуться не смогла, вот и обрусела, ее сейчас от типичной нашей бабки не отличишь. У Сасори и отец преподавателем французского в университете работает, да и сам он с детства к интеллигентному слогу приучен, хоть и ведет себя как бандит. Тем временем сам актер, успевший заранее переписать текст будущей песни себе на отдельный лист, подготавливал первые аккорды мелодии. Верно, скрипка подходила как нельзя кстати, и выступление виделось ему в действительности многообещающим. На кухне застоялся тяжелый воздух, пропитанный насквозь запахом поджаренной картошки и каких-то очередных пышных булочек из сготовленного наспех теста. На холодильнике кричал о чем-то маленький телевизор с толстеньким выпуклым экраном и вязаной белой салфеткой на корпусе, а Чие суетливо крутилась вокруг плиты, о чем-то разговаривая с телевизором. С улицы доносились крики детей во дворе, разыгрывавших очередной футбольный матч с детьми из соседнего двора. Когда-то, казалось бы, совсем недавно, Сасори и Дейдара точно так же шлепали по весенней слякоти с мячом, нарываясь победить в очередном матче ребят из параллельного класса районной школы, в которой учился будущий актер. Дейдара был самым юным из компании, чего в первое время очень стыдился, однако совсем скоро всякие шутки по поводу его возраста и роста поутихли (младший участник команды то и дело попадал под неловкие удары локтей от своих друзей, и очень был рад, когда спустя десять лет на пять сантиметров перерос Сасори) — протекция старшего товарища дала о себе знать, уже тогда Сасори умел «вежливо договориться» с излишне наглыми сверстниками. — Сколько тебе булочек положить? — проговорила она чуть громче, заметив краем глаза, как Сасори показался в кухне. — Одну, — он уселся за стол, покрытый старой клеенчатой скатертью. — Положила две, — пробурчала бабуля, выставляя тарелку на стол. От только что приготовленной еды исходил теплый ароматный пар, — посмотри на себя, одни кости. Ни одна девушка не взглянет, а тебе уже третий десяток идет. — Бабуль, — сморщился Сасори, силясь игнорировать очередное ворчание в свой адрес, — я же говорил — сначала искусство, а уже потом вся эта мерзость. — Искусство! — передразнила его Чие, вновь оборачиваясь к шипящей сковороде, — Тебе одно дело — театрами заниматься, а чтобы о будущем подумать, так это у нас времени нема. Сталина на вас нет, тунеядцы. Сасори уже почти не слушал, мысли его были заняты произошедшим ранее разговором, вилка беспорядочно стучала по тарелке, а до слуха едва доносился металлический голос ведущего новостей, местами прерываемый белым шумом: — Спустя пять лет наконец обнаружен маньяк, дело которого находилось под кодовым названием «Лесополоса». Арестованный отказывается признавать свою вину, по нашим данным все это время он работал преподавателем в районном техникуме, а нападения свои совершал за городом, часто выслеживая собственных учеников. Именно благодаря этой осечке оперативникам удалось вычислить место работ… — Какие страсти, — всплеснула руками Чие, не поднимая глаз на экран. — …глава МВД согласился сказать пару слов о ходе этого дела… — Господи, а это не ваш ли биолог? Фу, а он мне всегда не нравился, — старушка подняла глаза к телевизору, — вот так живешь, живешь, а они совсем под боком ходят. Как его звали-то, забыла, чего они не говорят? — Орочимару, — усмехнулся Сасори, с внутренним торжеством наблюдая кадры из камеры задержанного, где тот пытается скрыть лицо от камер репортеров, — а ты все меня ругала, что я пары прогуливал. Во, гляди, не зря прогуливал — как чувствовал. На самом деле Сасори все же соврал Дейдаре, когда тот выпытывал информацию о его воспоминаниях. Вернее выражаясь — несколько не договорил. Был один единственный сон, явившийся при весьма странных обстоятельствах, но который Сасори запомнил на всю жизнь. Впоследствии он много размышлял над этим странным случаем, ведь все в нем казалось детскому воображению настолько ощутимым и настоящим, и столько в нем было загадок и недоговорок, что всю эту большую тайну пришлось разгадывать в одиночку — он уже тогда понимал, что впутывать Дейдару в вопрос собственного подсознательного никак нельзя. В тот год Сасори едва ли исполнилось четырнадцать лет. Во дворе у них уже образовалась своя маленькая компания, раздражавшая постоянными безбашенными авантюрами всех ближайших соседей и жителей двора. То возьмутся взрывать самодельные петарды, то дерутся с ребятами из соседних дворов, то залезают на чердаки и в подвалы жилых домов. Их было пятеро: Хидан, Нагато, Сасори, Дейдара и прелестная леди — Конан. Спустя совсем короткое время после первого знакомства самого юного — Дейдару (тогда еще только третьеклассника) — уже считали за своего. Рассуждал он наравне с остальными, а идеи для сумасшедших походов придумывал самые оригинальные. А после того, как мальчику удалось обыграть в футбол Хидана, к нему уже полноправно пришел почет и всеобщее уважение ребят из дворовой компании. Никто не знал, каким образом сложилась эта странная дружба совершенно непохожих друг на друга детей, однако они и сами не сильно задумывались о подсознательной составляющей — они были просто дети и просто хотели играть. Какая уж там древняя связь могла интересовать их, когда на повестке дня были казаки-разбойники и новая рыжая кошка во дворе, которую непременно все хотели поймать, покормить и погладить? Стояла ранняя весна. В те годы район только отстраивался, все больше и больше вырастало всюду панельных домов и магазинов, детское воображение поражали огромные ветви строительных кранов и крюки-качели на подвесках. Много, однако же, оставалось недоконченных строек, закрытых проектов, о судьбе которых никто особенно не заботился. — Пацаны, пошлите заброшенную стройку смотреть, хм! — сверкая большими глазами уговаривал друзей Дейдара. — Возьмите мяч с собой, — предложил Хидан, — скинем с седьмого этажа и посмотрим, как отскочит. Долго уговаривать никого не пришлось. Заманчиво манила неизведанная никем заброшенная стройка, от которой остались лишь обломанные бетонные плиты фасада и крайне много опасностей. Отговорки для родителей выдумывались самые изобретательные, и, в конце концов, путь побега из двора был найден. Всей шумной толпой отправились смотреть заброшку. — Давайте призраков найдем, — заговорчески улыбался Дейдара. — Ты дурак? — прилетел подзатыльник от Сасори, — Какие призраки, сейчас три часа дня. Вот пошли бы ночью, там бы и посмотрели. Не призраки, так сектанты или наркоманы, а это куда интереснее. — Кто бы тебя ночью отпустил? — смеялась Конан. Пробираться на первый этаж пришлось долго — вход оказался завален насыпью. Однако внутри было в действительности много интересного. Вернее, того, что будоражило затейливое детское воображение. Глухое эхо гуляло среди бетонных стен, огненные лучи солнца пробирались сквозь огромные дыры в стенах, в которых задумывались окна. Перипетии обломанных лестниц уводили все выше и выше, а целью был самый верхний этаж. Местами проваливался пол, всюду чудились шаги таинственных незнакомцев или голоса призраков, рисующиеся от ударов эха о голые бетонные стены. В воздухе застоялся запах сырости и строительного песка. — Там кто-то ходит, хм, — Дейдара постоянно оборачивался, когда ребята поднимались на третий этаж. Перил у лесенок, конечно же не было, а потому приходилось балансировать, чтобы не оступиться на сбитых ступеньках, — там сзади кто-то ходит, ребят. — Придурок, — вздыхал Сасори, — раз боишься, нечего было ходить. — Я не боюсь, сам придурок, хм. — ребята поднялись на третий этаж. Здесь все оказалось еще куда более разрушенным, чем на первых двух. Пол обламывался по краям импровизированных комнат, стены казались уже куда более ненадежными, а передней стены фасада и вовсе не было — лишь высокие металлические прутья блестели на воздухе. Впереди открывалась огромная «комната», а за ней глухая бетонная стена. Сасори прогуливался вдоль одной из огромных дыр в полу, с интересом рассматривая открывающийся внизу вид на нижний этаж — ему отчего-то все казалось, словно вот-вот кто-нибудь выглянет оттуда. Дейдара держался подле друга. Свой страх он скрывал куда более неумело, однако все равно каждый раз ввязывался в подобные авантюры. Остальные ребята разбрелись по этажу, с интересом осматривая обломки прежней активной стройки. Едва Дейдара успокоился, как где-то прямо за его спиной раздался резкий лязг металла (как оказалось позже, это Хидан оборвал какую-то перекладину в потолке). — Призрак! — отскочил Дейдара со страшным криком и остолбенел от куда более жуткого осознания — спиной он толкнул Сасори. Тот не удержал равновесия и сорвался вниз, на бетонный пол нижнего этажа. В ушах застыл секундный вскрик, а затем тишина. Страшная, обжигающая тишина. Ребята мигом кинулись вниз по лестницам. Расстояние между этажами было слишком большим. Воздуха не было. Первые секунды Сасори казалось, словно он не может дышать. Резкий щелчок заставил его открыть глаза. Совсем ничего не было видно вокруг, одна лишь ледяная тьма обволакивала все позади. Перед глазами старая дверь. Ветхая, с трещинами, а за ней полная тишина. Сасори не сознавал толком, что происходит, он не мог даже вспомнить, как оказался в этом жутком месте. Изнутри кипела мерзкая тревожность. Недолго думая, Сасори толкнул дверь — та со скрипом поддалась. Внутри все было столь знакомо. Такое близкое сердцу, единственное спасительное место. В нос ударил душный травянистый запах, где-то по углам комнаты горели старенькие желтые свечи. С десяток пар стеклянных глаз уставились на него, по стенам мелькали темные картины, в ушах стоял мерзкий стрекот каких-то насекомых. Одновременно было очень страшно и очень спокойно. Будто чужой в родном некогда месте. Голова кружилась, а дыхание продирал этот жуткий, до боли знакомый запах. В первое мгновение захотелось кричать и не смотреть. Это место все еще здесь, в его подсознании. Спустя несколько мгновений Сасори разглядел впереди, за столом черную тень незнакомого человека. Заслышав скрип двери, он резко вздрогнул, словно никак не мог ждать здесь гостей. Тень выпрямилась не месте и, не оборачиваясь, схватила со стола какую-то ткань, завязала вокруг лица, так, чтобы видно было только глаза, и лишь тогда позволила себе обернуться. Это был человек в старой одежде, совершенно не похожей на ту, что носят сейчас люди. Широкая кремовая рубашка старинного покроя, Сасори почти сразу догадался — незнакомец определенно не из этого мира. На большом пальце его блеснул перстень, и красные взлохмаченные волосы окаймляли спрятанное за черной тканью лицо. С минуту он глядел на незваного своего гостя, и даже подумалось, словно он не умеет говорить, от того столь странно и долго молчит. — Что ты здесь делаешь?! — наконец разрезал тишину хриплый голос. — Я? — Ну, а кто еще? — человек поднялся и с опаской подошел ближе. Он присел на уровне глаз Сасори и продолжал изучающе всматриваться в его лицо, — Тебя здесь быть не должно, приятель, — тон голоса смягчился. — Не знаю я, — протянул Сасори, — мы были на заброшке… — «Заброшке»? — непонимающе переспросил человек. — На заброшенной стройке. Потом Дейдара заорал, и я кажется… не помню, но, наверное, я упал. — Дейдара? — Да. Человек вдруг отрывисто рассмеялся, накрыв лицо рукой: — Да какого черта! Это, кажется, будет продолжаться с нами вечно… придурок. — Вот и я ему говорил, что придурок. — Правильно говорил, — по глазам Сасори понял, что человек улыбается. В карих отблесках напротив он видел собственное отражение, — что-то произошло с тобой, раз ты очутился здесь. Так быть не должно. Судя по всему, твоей жизни что-то угрожает, сознание мечется, а потому мы с тобой имеем минуту находиться столь близко. Но это очень плохо. На столе все еще теплилась тусклая свеча. В углу комнаты — холодная металлическая дверь. Резкий глухой гул из-за двери заставил Сасори вздрогнуть и попятиться в сторону. Затем удар. И еще один, а за ним какой-то протяжный глухой крик множества скрипучих голосов. Что-то скреблось изнутри этой спрятанной в углу комнаты двери. — Не бойся, они пока не пролезут, — успокоил его человек, обернувшись. — Кто это? — Меньше знаешь — крепче спишь, верно? — он подмигнул, — Это не твоя забота, а только моя. Ты не пугайся, скоро меня здесь уже не будет. Ты меняешься с каждым годом, а я тебе не нужен. Я — лишь пепел. Думаю, они сожрут меня. — Зачем им есть вас? — осторожно поинтересовался Сасори, рассматривая глаза незнакомца. Взгляд его он не мог долго стерпеть на себе — слишком тяжелый и слишком знакомый. — Не знаю, — буднично махнул рукой он, — отомстить, наверное, хотят. Да мне и не страшно. Чего мне бояться, ведь я… Не важно. Это все сон — помни об этом. Это все было одним лишь страшным сном. Вновь стук и гул из-за черной двери. Убиенные души, явленные нечеловеческой формой, скрежетали и рвались из своей вечной клетки. В голове стеной стояли отголоски каких-то жутких криков. Сколько криков он слышал за свою жизнь? Они все смешались теперь и скрежетали, свистели, рвались на свободу. Души никогда не оставляют убийцу. — Скажи, — внезапно проговорил человек, вновь повернув свой пронизывающий взгляд на него, — сколько тебе лет? — Четырнадцать. — Что ж вы делали в заброшенном доме в четырнадцать лет? — усмехнулся он, — Впрочем, я всегда был охотник до приключения. — это случайно промелькнувшее «я» впоследствии врезалось в память Сасори. Единственная зацепка, обличающая страшную его теорию, — Расскажи-ка мне лучше, пока есть минутка, кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Мне очень интересно. — Актером, — скромно потупил глаза Сасори, — только бабушка говорит, что это несерьезная профессия. Человек не отвечал с полминуты. Когда Сасори поднял взгляд, ему показалось, словно что-то блеснуло в глазах напротив. Наконец незнакомец тихо произнес: — Не переживай. — в эту минуту ему стало тяжело говорить. Ком подступал к горлу. Столь живые, чистые и молодые глаза глядели на того, кто оставался лишь тенью минувшего, полные надежды, искреннего, вдохновленного стремления в жизни. В этих глазах было все то, чего не было у него, — Я всегда думал, что она так и сказала бы. Но она просто беспокоится. Она очень тебя любит. — Сасори! Ребята, что делать, хм?! Сасори! — раздался откуда-то знакомый голос. Он словно звучал из другого мира, отдавался вдоль глухих стен маленькой комнаты. — Что это? — поднял голову человек, — Мне не кажется, это Дейдара? — он вновь усмехнулся, — Боже, какой он писклявый. Кажется, тебя зовут. — Даже помереть спокойно не даст, — иронично проговорил Сасори. — Верно, из-под земли достанет, — человек вновь выпрямился, — скажи мне еще вот что — какова сейчас страна? Царствуют дворяне? — Дворян не существует уже лет сто, дяденька. Случилась великая революция, и теперь все люди равны. Вновь протяжный стук из-за черной двери. Казалось, еще минута — и она сломается. Человек мельком оглянулся и коснулся рукой плеча Сасори: — Это хорошо. Не зря оказывается… Впрочем, теперь тебе точно пора. Жаль, что так скоро. Приятно порой поговорить с умным человеком. Но они вот-вот сломают последний барьер. — он не решался несколько секунд, однако все же нагнулся вновь и обнял мальчика. В нос ударил приятный запах, почему-то и Сасори вдруг стало грустно. Обоженные пеплом алые волосы щекотали нос. Он не знал, отчего вдруг так грустно, но чувствовал невыразимую тоску от этой встречи и едва ощутимого тепла искренних объятий, — А теперь просыпайся. Просыпайся и живи всем назло. — Очнулся! — Дейдара обессиленно выдохнул над его плечом, — А Конан уже побежала за взрослыми, хм. Мы тут чуть не умерли, Сасори. У тебя болит голова? Спина? Что? Сасори пристально глядел на друга. На одно мгновение, когда сознание еще не оправилось толком от столь резкого перехода, взгляд его стал твердым, не по-детски осознанным. — Дейдара, прости меня. — не своим голосом проговорил он. Последняя искра угасающего прошлого блеснула в несказанном когда-то слове. Голова ужасно болела, и трудно было даже подняться с места. — Что? — не понял блондин. — Не знаю. Не знаю, отчего я это сказал.