Троеточие

Я возвращаюсь домой, хлопая дверью сильно. Сердце бьётся через раз, но слёз нет. Абсолютно. Сколько я ещё должен был бороться? Сколько должен был вставать посреди ночи, проверяя телефон, не пришла ли мне вдруг его предсмертная записка? Очерчивая пальцем рамку для фотографий, ловлю его прожигающий взгляд на себе, а в голове как всегда это: «Хён, ты не понимаешь.» Я предлагал разделить это. Его боль. На нас двоих. Но он закрылся и не выходил из дома ни на секунду. Я сейчас не чувствую ровным счётом ничего, и единственное моё желание — это дожить до завтра. Я накрываюсь одеялом с головой, глотая ком в горле, надеясь, что он мне приснится. Такой улыбающийся и такой родной.

***

Мин Юнги в свои двадцать лет привык к тому, что жизнь — это тлен. Он живёт просто потому, что ему лень умирать. В его жизни нет цели и удовольствия, которые бы толкали его на что-то. Даже если бы они просто толкали его на желание жить. Это все длилось с рождения и до сих пор. Хотя нет. Это длилось до того момента, как он встретил Чимина — это светловолосое чудо, от улыбки которого забываешь, как дышать. Он — самый красивый на свете парень, которого Юнги любит больше всех, в котором он нуждается больше, чем в самом воздухе, и это, вроде как, взаимно. Его Чимини — танцор, каких не сыскать, на редкость одарённый самой природой. Юнги бы сходил на каждый его концерт, заснял бы на телефон каждое его выступление, не обращая внимание на память в телефоне. — Хён, я же хорошо справляюсь? — почти шепчет Чимин, обнимая старшего за шею и кладя голову на его плечо. — Ты самый лучший! — не менее тихо, Юнги целует его, а затем встаёт со стула прямо с ним, придерживая младшего за руки. — Я люблю тебя… — так скромно, смущённо и искренне шепчет Чимин, а после его вовлекают в нежный чувственный поцелуй с языком, от которого мурашки по всей коже.

***

Я просыпаюсь в слезах, дыша через раз. Я спал, наверное, час за целую ночь. Моё сердце сжимается так сильно, что выбивает из лёгких весь воздух. Каждый мой вдох похож на хрип, а выдох — на крик. Головная боль усиливается, напоминая, что я все ещё жив. Я совсем ничего не ем в последнее время, просто пью кофе, от которого уже тошнит, а ещё беру любимую пачку сигарет и вытаскиваю себе одну. Серый дым выходит через окно балкона куда-то на улицу, растворяясь в утреннем воздухе. Эта квартира, что я снимаю, когда-то была нашей. Раньше в ней было тепло и уютно, потому что здесь был ты, а сейчас — пусто. Только лишь одни фотографии напоминают мне о тебе. Иногда я ненавижу себя за то, что не заметил всего этого раньше, ведь все могло бы измениться. Намджун звонит. Трубку я не беру, мысленно посылая его нахуй. Наверное, он хотел узнать, не сдох ли я. Нет, пока нет. Пока живу и дышу, не понимая, в чем смысл всего этого. Пачка сигарет заканчивается за два часа беспрерывного курения, и мне, честно, так насрать. Я беру ключи и иду в магазин за новой. В магазине встречаю эту шалаву, которая бросила моего Чимини. Я бы выдрал ей все волосы, но не буду, потому что едва стою на ногах. Она, наверное, даже не знает о моем существовании, зато я отлично её запомнил. «Прости, хён, но я полюбил её.»

***

— Прости, хён, но я полюбил её… — Чимин смотрит в пол, а Юнги открывает рот, застывая в немом крике. Юнги кажется, на него упал целый шкаф и раздавил его. Ему кажется, будто ему воткнули нож, хотя даже кинжал, в спину. Слёзы предательски стекают по щекам и вот это вот: «Мужики не плачут» вообще нихера не работает. — Чимин… Чимини, — шепчет старший, пытаясь ухватиться за его руку, но она ускользает. Пак отдаляется от него со скоростью света, становясь недосягаемым. Юнги остаётся один в своей квартире, наблюдая, как Пак молча собирает свои вещи. Тошнота подступает к горлу, конечности немеют, не позволяя Мину сдвинуться с места. Когда дверь, наконец, хлопает, Мин кричит, что есть мочи, бьёт себя и снова кричит.

***

Беру бутылку водки, наплевав на свою непереносимость алкоголя. Теперь мне действительно всё равно. На улице весна, не знаю, какой месяц и какое число, даже какой день недели не знаю. Я просто сижу в парке и глотаю эту водку, которая обжигает моё горло. Как назло, она тоже сюда приходит и не одна. Какой-то придурок обнимает её за талию, шепча нежности на ухо, а меня трясёт. Половина бутылки уже выпита. Я подхожу к ней и поворачиваю к себе за волосы, наматывая их на свой кулак. — Как ты смеешь, шлюха! Он умер вчера! Ты понимаешь? Из-за тебя, а ты уже себе нового нашла! — натягиваю её волосы до предела так, что она кричит. Её хахаль не пытается меня остановить. Я не замечаю, как впервые за долгое время плачу. Точнее сказать, рыдаю, не переставая. Я совсем ничего не вижу из-за пелены слёз, застывшей в глазах от непрекращающегося плача. Она уходит, оглядываясь, но молчит. Хахаль её этот тоже молчит. Чуть позже я слышу: — Алкаш несчастный, — в мой адрес. Мне плевать. Честно, мне так плевать на всех. Я сажусь прямо на асфальт в парке, где столько людей проходят ежеминутно. Сажусь прямо на середину дороги и кричу во весь голос, кричу, что есть мочи, давясь слезами.

***

— Хён, можем поговорить? — спрашивает Чимин, беспокоясь. — Не хочу. — Умоляю… Юнги кивает, смотря в пол. В его душе огромная пустыня после нескольких дней непрекращающихся истерик. — Я вижу, что твоё состояние ухудшилось. Хён, депрессия — это не шутки. Тебе нужна помощь. — Мне не нужна помощь. — Пожалуйста, хён… — шепчет Пак. — Я вижу, что тебе плохо. — Мне нормально. — Мы же остались друзьями, помнишь? Ты же можешь мне доверять. — Со мной все хорошо, — Юнги выдыхает свою боль, закрывая глаза. Хорошо. Это слово он возненавидел ещё тогда, когда Чимин предложил остаться друзьями. — Если хорошо, тогда пообещай мне дожить до следующего Нового года, — просит Чимин, перебирая бинты, скрывающие порезы на чужих руках. — Извини, но не могу.

***

На мой компьютер приходит сообщение от неизвестного отправителя. Я открываю его, нехотя и вижу всего две строчки.       Я ни в чём не виновата. Он сделал это не из-за меня. Я сразу же понял, от кого оно. От неё.