Её виной

Аффинаж — Самый

Засохнут цветы и умрут без воды.

Цветы, умирайте от жажды.

Как и ожидалось, ночь у него выдается веселая. Кошмар за кошмаром Аликом переживаются худшие моменты его жизни. Смерть мамы, которую он едва помнит, мелкий ведь был. Но во сне все четко, каждая мелочь, каждая деталь прорисовывается. Афганистан. Мертвые товарищи, разрывы гранат со всех сторон. И кровь. Море крови. Потом еще отец в лодке у него на руках умирает. Все винит сына в том, что тот опоздал. Не успел помочь. Не сумел спасти. И Эльза. В своем цветочковом платье. С дырой во лбу и волосами, грязным пятном по речной воде медленно-медленно расплывающимися. В итоге, как он этой ночью руки на себя не накладывает, одному только Богу понятно. Пожалуй, только наручники и спасают. А утром запястье даже забинтовать приходится. Настолько оно синее. И кровоточит местами. Видать, сильно метался. К стволу рвался. Чтобы поскорее со всем этим покончить. Раз и навсегда. Но знаете что? По прошествии недели та ночь ему цветочками казаться начинает. Если бы не Гриша, точно бы свихнулся окончательно. Гришаня ему фору дает. Чтобы бывший сослуживец в себя пришел хоть немного. На вызовы к Зурабу в ресторан ездит один, Алика с собой не берет. Знает, чем это все закончиться может. Парням с расспросами лезть не позволяет. Да и сам на откровенные разговоры не напрашивается. Не хочет на мозоль больную давить. Короче говоря, справляется. Даже на настоящего командира походить начинает. «Захочешь обсудить — сам придешь», — под таким девизом и живут. И ведь Волков действительно приходит. Приходит, блядь! Когда понимает, что если не выскажется, то бак у него окончательно отъебнет. Без предупреждения, без звонка предварительного. Просто в конце недели к Гришане домой заявляется. С бутылкой и своей фирменной ухмылкой на лице. — Ну че, командир, — щурится, на дверной косяк рукой опираясь, — пустишь? После такого Грише ничего не остается, кроме как в прихожую отступить. — Ща, мать предупрежу, — сообщает, пока гость его разувается да куртку с себя скидывает… Устраиваются они на кухне. И пьют долго. До самой ночи. Так долго, чтобы Волков всю херню, что на душе у него творится, приятелю выложить успел. — Ну, нахера, Алик? — в финале разговора захмелевший Гришаня затылком в стену тычется. — Я ж те с самого начала говорил, чтоб ты от нее подальше держался, — стонет практически. — Хреново говорил, — запрокинув в себя еще одну стопку, юноша морщится. — Забыл, как сам меня к ней в больницу отправил? И вот на это Грише ответить ничего. Было. Помочь думал. Помог, блин… — Че делать-то будем? — помедлив, он сдается. Что уж тут отпираться? Тоже по самые уши в этой истории погряз. Сам виноват. Не надо было вмешиваться. — Не знаю, — честно Алик признается. План у него как неделю назад отсутствовал, так и теперь отсутствовать продолжает. — С Зурабом нам теперь не тягаться. Пока партнер этот его в деле, — напоминает. Надо сказать, Гриша и сам уже об этом думал. И тоже к выводу пришел, что рыпаться им сейчас не вариант. Убьют нахер. Всех причем. — А может, тебе с Крис поговорить? — снова он предлагает. — Свалите под шумок. Мы прикроем. За мелкой я пригляжу, — лыбится. Алик аж от ухмылки не сдерживается. — Я смотрю, тебе это прям в радость, — на личности переходя, намекает. Еще на катке заметил, как командир на Алису смотрел. Извращенец чертов. Но быстро мрачнеет. — Сорвем Зурабу сделку с американцами, он нас из-под земли достанет, — басит. На собеседника больше не смотрит. В стену пялится. — Да и дура эта без сестры никуда не поедет, — точку ставит. Грише только вздохнуть тяжело остается. Да… Ситуация. Со всех сторон обложили. — Не называл бы ты ее дурой, — выдержав паузу, он задумчиво произносит. — Была б она дурой, ты б на нее так не запал. И на этом обсуждение их затухает. Не отвечает Волков. Хоть про себя Гришанину правоту и отмечает. Дальше пьют молча…       Самый плохой человек — это ты. Это я понял однажды. *** «Она на каток собиралась. Если повезет, еще успеешь». Алик сам не знает, как так выходит, что он все же набирает номер с бумажки, которую неделю назад ему всучила Дарина. Он ведь даже не пьян. Вот вчера — да. Вчера, после того как они с Гришей целую бутылку водки на двоих распили, этого следовало ожидать. Но он сдержался. Даже выкинуть этот злосчастный листок хотел. Видимо, зря не выкинул… Сегодня же ему просто хреново. Так хреново, что он, наступив на собственную гордость, все же уединяется в раздевалке под вечер и звонит по указанным цифрам. Потому что если в ближайшее время он Зурабовскую дочурку не увидит, если не поговорят они, то ему реально чердак сорвет. К ней ведь по-прежнему тянет. До побелевших костяшек. До зубовного скрежета. Не отпускает. Дарина его звонка, похоже, ждет. Даже не удивляется, когда Волковский голос в трубке слышит. Вот только сказать ей Алику нечего. Выхода из сложившейся ситуации он так и не придумал. Хорошо хоть, что она все понимает. Трубу от шума рукой прикрывает. И на сухое «Где она?» послушно ответ дает. Приходится снова служебную машину взять. Гриша даже вопросов не задает. Надо — значит надо. В итоге до места Волков добирается быстро. По дороге даже домой заскочить успевает. Коньки свои старые в шкафу находит. Без четверти девять часы показывают, когда он, недалеко от стадиона уазик бросив, наружу из салона вылезает. На катке опять пустынно. Он, оказывается, по будням до восьми только работает. Одна только девичья фигурка в тусклом свете прожекторов лед режет. Удачно так. Будто по заказу. Вот только есть проблема. Ворота на замок закрыты. И открывать их ради афганца никто явно не собирается. Должно быть, охранник местный, с которым у Зурабовской дочурки договоренность, знакомой своей доверяет. Сидит, небось, в своей каморке, чаек горячий попивает. В конце концов Алик не придумывает ничего лучше, кроме как через забор перелезть. Как в детстве, блядь. Ранца за спиной не хватает только. Но навыков, походу, он все еще не растерял. К счастью, ни Крис, ни охрана этого несанкционированного проникновения на территорию не замечает. Да и с чего бы? Шума он не наделал. Лезвиями коньков, на шее висящих, разве что звякнул пару раз. А в остальном чисто сработал. Без сучка, как говорится. Переобуваться тоже на скорую руку приходится. Во-первых, потому что, как сказала Дарина, долго на катке задерживаться Зурабовская дочурка не планировала. Так что в любой момент тут женишок ее ненаглядный объявиться может. А во-вторых, потому что спалиться Волкову не улыбается. Не для того старался. Впрочем, есть еще одна причина. Самая весомая из всех вышеперечисленных. И заключается она в том, что Алик слишком долго ждал этого гребанного разговора. Для него каждая минута промедления мучительнее любой, даже самой изощренной, пытки. Тут красный тюльпан, знаете ли, и рядом не стоял, когда речь об этой стерве идет. Одним видом своим насквозь прошивает. Потому что не его. Хотя давно уже наоборот должно было быть. После всех мучений, что он по ее вине перенес. Короче говоря, на лед Волков выкатывает с твердым намерением все порешать. Раз и навсегда. Не отступится. Не в этот раз. И так уже столько возможностей просрали. У него все готово. Тачка с новенькими номерами, о которой Алик даже Грише не рассказал, в гараже стоит. Три дня назад приобрел. Документы, если понадобятся, парни к утру сделают. Оружие и бабки на безбедную жизнь в любой стране, которую дочка Зурабовская только выберет, — в багажнике. Так что, если сейчас у него все сложится, то уже завтра их в этом городе сраном не будет. Ни его, ни Кристины, ни сестры ее. Отъехав от бортика, Волков скорость набирает и сразу наперерез идет. Без лишних церемоний. Девушка его, кажется, даже не замечает. В очередное вращение себя закручивая. Что, разумеется, преследователю ее только на руку. Меньше вероятность, что сбежит. Поравнявшись со своей жертвой, Алик прямо перед ней выворачивает. Тормозит резко, ледяную крошку лезвиями в воздух подбрасывая. И с каким-то извращенным удовольствием наблюдает, как Крис испуганно вздрагивает, прежде чем на месте застыть. Их всего-то пара шагов разделяет. И секунды хватит, чтобы расстояние это преодолеть. Но делать это афганец не спешит. Не хочет спугнуть раньше времени. Девчонка же тоже, вроде, деру давать пока не собирается. В лицо Волковское вглядывается. Колюче-колюче. — Что ты здесь делаешь? — сразу к главному переходит. Не отвлекаясь на приветствие. И по сторонам озирается, чтобы убедиться, что никто за ними не следит. Предусмотрительно. Алик аж ухмыляется, глаз с нее не сводя. — Догадайся, — выразительно щурится. Как будто снова в их любимую игру поиграть решил.       Когда надо мной, словно с вестью благой,

Кружились тревожные стаи…

Вот только Крис это его начинание не поддерживает. У них проблемы могут быть, если Зураб узнает, что они опять вдвоем замечены были. Папочкиными стараниями понятие «недопустимо» она усвоила сполна. — Алик, уходи, — вернувшись к собеседнику взглядом, она просит. — Пожалуйста, — жалобно. И так обреченно, что аж тошно становится. — Мы это уже проходили. И ведь правда. Проходили. И не раз. Повторение — мать учения и прибежище ослов. Тех самых ослов, которым одного раза недостаточно, чтобы элементарную истину понять. Не могут они друг без друга. Не могут, блядь! Сколько бы ни противились. — Че, даже обсудить ничего не хочешь? — явно не намереваясь к ее просьбе прислушиваться, Волков с места не сдвигается. На своем стоит. Кристине только глаза устало закатить остается. Ну, конечно. Давай, добей ее. Ты же за этим пришел. — Нечего тут обсуждать, — собравшись с силами, она точку поставить пытается. Как будто хоть когда-то у них это получалось. Вечно не точки, а запятые какие-то выходят. — Я помолвлена, — напоминает. Нарочно больно сделать хочет. — Свадьба через месяц. И вы с Гришей, кстати, приглашены, — добавляет. Только вот Алика, на удивление, ее заявление даже не задевает. Или просто он притворяется хорошо. Лучше, чем она, по крайней мере. — Эй, але, — хитро он глазами сверкает. — Я подружкой невесты быть собирался. Его паясничество ей кислотой по внутренностям. Такое чувство, что Волков и впрямь сюда заявился, чтобы последнее у нее отобрать. Морально уничтожить.

В их крике прочел я: «Ты самый плохой, Я хуже людей не знаю».

Не желая больше эти издевательства терпеть, девушка лезвием конька отталкивается. Уезжает. Подальше от насмешливой ухмылки и от собственных воспоминаний. Разумеется, Алик был бы не Аликом, если бы за ней не последовал. — Так ты его любишь? — приблизившись на достаточное расстояние, чтобы быть услышанным, он голос повышает. Забавно. Вопрос, вроде бы, простой. Но задать его пиздец, как тяжело оказывается. Все равно что самому себе смертный приговор вынести. Но что еще хуже, так это то, что отвечать девчонка не спешит. Все предохранители ему молчанием своим срывает, стерва. — Какая разница? — в итоге она все-таки выдыхает. И даже не оборачивается. Так и продолжает круги по катку вдоль бортика нарезать. — Большая, блядь, — мигом весь свой веселый настрой растеряв, Алик рычит. Ни на шаг от преследования не отстает. — Я Алису люблю, — резко вывернув на сто восемьдесят градусов, девчонка снова в лицо ему взглядом впивается. Красноречиво так. И задом катиться продолжает, дистанцию прежнюю сохраняя. — Для меня только это значение имеет, — каждой фразой по живому режет. — Если выйду за Александра, смогу быть с ней, сколько душе угодно, — улыбается. Чтобы отстал. Чтобы убрался отсюда поскорее. Не срабатывает. — А сбегать, когда ей восемнадцать исполнится, тоже с ним вместе планируете? — настойчиво Волков свою линию гнет. Что ж ты за человек такой-то, а? Неужели не видишь, с каким трудом ей этот разговор дается? — До этого еще далеко, — поджав губы, дочурка Зурабовская глаза побежденно отводит. А затем и вовсе отворачивается. — Придумаю что-нибудь, — небрежно бросает. Алику только зубами скрежетать остается. Вот же зараза! Он тут ради нее через заборы лазает, как мальчишка, всем, что есть, рискует. А она только нос воротит. Вся такая, мать ее, правильная. Словно и не накидывалась сама на него неделю назад с поцелуями. Волкову ей больно сделать хочется. Сам не ведает, откуда в нем это желание берется. Чтобы знала. Чтобы понимала, как с ним играть опасно. И он это делает. Прежде чем подумать успевает. — Ну да, ты ж изобретательная, верно? — ухмыляется. Озлобленный афганский волк. — Вон как круто у ресторана придумала. До него только потом доходит, что он сказал. Когда девушка запинается на ровном месте. Такого она не ожидала. И как только у него язык повернулся ее в подобном упрекнуть? — Я не собираюсь перед тобой извиниться, — справившись с собой, она отрезает. И все силы тратит на то, чтобы и дальше ехать ровно. — Хоть раз в жизни я имела право сделать то, что хотела. И это, вроде как, признание. Несмотря на то, что ей только что в душу плюнули, она все равно признается. Хотела она тебя, Волков! Страсть, как хотела. И сейчас хочет. Непонятно даже почему. Просто есть такое слово. Нельзя. И означает оно, что если она сестрой дорожит, то будет играть по чужим правилам. А ты можешь и дальше ерничать, сколько заблагорассудится.

Я видел добро и купался во зле,

Не видя заветный берег. Вот только Алику признания ее, похоже, мало. Он справедливости требует. И свое забрать. А то, что она его, — это уже вопрос решенный. Сама только что подтвердила. — А сейчас что? — обогнав девушку, он ей путь преграждает. Затормозить вынуждает. — Расхотела? — щурится. По глазам все ее мысли прочесть пытается. — Побаловалась и хватит? У Крис от этого зрительного контакта мороз по коже. Никогда еще она Волкова таким серьезно настроенным не видела. Кажется, еще чуть-чуть, и он ее силой с собой уведет. Даже церемониться не станет. Не готовая свою догадку проверять, девушка так и не отвечает. Вместо этого она снова себя в движение приводит. Чтобы, если уж Алика и впрямь накроет, подальше оказаться. — Стоять, мы еще не закончили! — грозно из-за спины доносится. Причем так властно, что коньки сами по себе в лед врастают. Приходится развернуться. — Да нет, Алик. Мы закончили, — максимально грубо она оповещает. Черту проводит. Последнюю. — Тебе пора, — выразительно брови вскинув, напоминает. — Александр будет здесь с минуты на минуту. А затем уезжает. Уезжает, блядь! Так и не услышав то, что он собирался сказать. Не дав ему и шанса высказаться.

Ты — самый плохой человек на земле.

Я в этом твердо уверен.

И вот тут у него в голове и правда что-то щелкает. Должно быть, накрывается последний предохранитель. Алик сам своим действиям отчета не отдает, когда с места рвется. Без тормозов. На полной скорости в стену летит, ненормальный. Девушка взвизгивает даже, когда на нее со спины наваливаются. Всем телом в лед впечатывают. Больно. И вырваться, сбежать не позволяют. Силком на спину переворачивают, собственным весом к земле прижимая. «Это насилие», — так не вовремя Волкову слова Эльзы вспоминаются. Когда он точно так же ее к матрацу прижимал. «Конечно, — тогда он только усмехнулся. — Мой любимый метод». Сейчас уже не до смеха. Сейчас это все и правда уголовщиной попахивает. — Алик! — голос Зурабовской дочурки, такой жалобный, такой испуганный, сквозь пелену прорывается. — Алик, остановись. Пожалуйста, Алик! Только вот остановиться он не может. И хочет, но никак. Она ведь здесь, под ним. Такая желанная! Брыкается, выползти пытается. Ага, хер там был. Вот уж что-что, а обездвижить противника Волков умеет. Столько лет тренировался. — Алик, прошу тебя, — вырывается изо рта всхлип. За секунду до того, как этот самый рот поцелуем затыкают. Грубо. Настойчиво. Требовательно. Крис увернуться пробует. Не получается. Афганец ей руки практически заламывает. Между телами зажимает. Так что даже не пошевелишь ими. И целовать не перестает. Даже когда дыхание у обоих заканчивается. Остервенело чужие губы своими сминает. До боли. До звона в ушах и мерцающих звезд перед глазами. И в какой-то момент она просто сдается. Челюсти размыкает, позволяя делать с собой все, что Алику только вздумается. Даже отвечает. Сперва слабо, нерешительно. А затем и сама инициативу подхватывает. Втягивается. И через несколько секунд, когда руки ей все же освобождают, уже не старается афганца с себя спихнуть. Наоборот, крепче обхватывает. За плечи цепляется. Потому что одно дело — бороться с ним. И совсем другое — с собой. Ей ведь самой прекращать это безумие не хочется. Что уж тут греха таить? Целуется Алик невероятно. Видимо, от недостатка опыта никогда не страдал. А то, что это все против ее воли происходит… Что ж, рано или поздно все равно бы они к этому пришли. Сама ведь начала. Тогда, у ресторана. Самое забавное, что с ней такое уже случалось. И к полу припечатывали. И крики ртом заглушали. Только тогда отвечать не хотелось. Сбежать бы. С Волковым иначе. Он хоть боль и причиняет, но все это взаимным желанием окупается. Кроме того, почувствовав, что жертва его больше не сопротивляется, он смягчается. Даже отстраняется слегка, давая возможность сделать вдох. Властно, но снисходительно. Так что, может, и хорошо, что вот так все получилось? Сама ведь о чем-то похожем грезила. Еще хоть разочек. Ощутить. Попробовать. Чтобы уж точно запомнить. Алик дышит рвано. Влажно. И жарко. Языком девичьи губы раздвигает. Не просит. Требует. Подчиняет. И останавливаться на уже достигнутом явно не намеревается. Пальцами жадно куртку комкает. Замок найти пытается. И ведь находит. Тянет собачку вниз, мгновенно ладонями в тепло пробираясь. Талию тонкую обхватывая. И вот тогда приходит осознание. Что, черт возьми, они творят? Собрав всю силу воли в кулак, Крис афганца резко от себя отталкивает. Набок завалиться вынуждает. — Хватит, Алик, — сипло. Жалобно. И это приводит в чувства. Это, а еще распахнутое над головой небо. Черное-черное. С падающим навстречу снегом. Так и лежат с минуту. На льду распластавшись. Дыхание в норму приводят. Плечо к плечу. Каждый со своими тараканами в голове. — Нас завтра утром в Москве ждут, — первым Волков молчание нарушает. — Визы-шмизы, все готово будет, — сам свой голос не узнает. Хриплый. Непривычный. Девушка в ответ только веки опускает. Улыбку из себя выдавливает. — И что? До конца своих дней бегать будем? — уточняет подавленно. Не поедет. Зря только ребят напряг. А затем она садится. Пальцы замерзшие сквозь волосы пропускает, позволяя капюшону окончательно с головы сползти. А в следующую секунду воздух как будто напряжением заполняется. — Черт, — не мигая, она комментирует. И на то есть веские причины. А именно Александр Гэбриел, стоящий одинокой фигурой у бортика неподалеку. По одному лишь его непроницаемому взгляду несложно догадаться, что подошел он отнюдь не только что. Все видел. И выводы, разумеется, сделал. Но прерывать этих двоих все равно не стал. Решил проверить, как далеко они зайти могут. Хорошо хоть, Крис мозгов хватило остановиться. Хрен его знает, чем это все бы закончилось в противном случае. И все равно она попала. По полной программе проштрафилась. Приходится срочно обратно на коньки подниматься, ни слова больше не произнося, и, что на казнь, к муженьку своему будущему скользить. Поспешно на ходу куртку застегивая. Глаза стыдливо пряча. Стоит отдать Александру должное, новость о том, что невеста ему с одним из афганцев изменяет, он принимает более чем стоично. — Закончила? — холодно уточняет, когда девушка рядом с ним оказывается. — Поехали. У нас дел невпроворот. И все. Ни осуждения, ни ожидаемого скандала. Ничего. Они просто уходят. Задержавшись лишь для того, чтобы Кристина из коньков переобулась. Идеальная выдержка, мать ее. Алику, уже успевшему себя в сидячее положение перевести, только наблюдать за этими двумя остается. Мрачно взглядом исподлобья провожать. Охуенно поговорили. Все, блядь, выяснили… *** Я чувствую так. И не в силах менять       Мнение. Пусть даже ложное. Возвращаясь тем вечером домой в едва успевшим достаточно прогреться, чтобы вообще завестись, уазике, Алик прочно уверен в том, что вот так все и закончится. Финита ля комедия, блядь! «Я другому отдана и буду век ему верна». Он пытался. Но дочурка Зурабовская свой выбор сделала. Не в его пользу. И это, пожалуй, именно тот финал, которого следовало ожидать еще в начале истории. Слишком много обстоятельств. Слишком много причин, почему все должно было сложиться так, а не иначе. Вот и не верь после такого в судьбу. Да эта сука тебя в три погибели согнет, чтобы существование свое доказать. С другой стороны, Алик ведь хотел, чтобы этот разговор все расставил по своим местам. Так и вышло. Только вот места оказались не теми, на которые он рассчитывал. Но, по крайней мере, теперь все понятно. Никаких недомолвок, как в те, прошлые разы. Никаких многоточий с расчетом на продолжение. Точка. Разумеется, тогда Алик еще не знает, как сильно ошибается. И это нормально. С каждым может случиться. Прав он лишь в одном. Что судьба — та еще сука. Злая коварная блядь. Никакая Вероника и рядом не стояла. Звонок Зураба на следующий день отчетливо так намекает, что нихрена еще не закончилось. Гриша только голову виновато понурить успевает, а Волков уже понимает, что ему сейчас скажут. Обоих вызывают. Не отмажешься. Придется ехать. — Извиняй, Алик, — взгляда на сокомандника не поднимая, командир затылок чешет, — не получилось прикрыть. — Да не парься, — помедлив, Волков усмехается. Не винит, не переживай. Тут в другом фишка. А конкретно в том, сколько это, блядь, продолжаться может. Только он смириться собрался, как на тебе, обломись. И к очередному заходу, будь добр, готовься. Впрочем, сегодня все и правда иначе. Проще как-то. Может, потому что надежд никаких относительно этой встречи Алик не питает. Все свое, личное, в жопу поглубже засовывает и на работе сосредотачивается. От них ведь что требуется? Приехать, инструкции получить и свалить восвояси. Так он теперь поступать и будет. Перекантуется как-нибудь месяцок, ниче, не сахарный. А там, глядишь, и само все разрулится. Стерву эту муженьку сдадут. Может, хоть глаза мозолить перестанет. Устал он. В стену глухую башкой биться. И так уже бак потек. Можно смело в дурке себе местечко бронировать, если и дальше так пойдет. Гришу это Волковское спокойствие в какой-то момент даже напрягать начинает. Что ж там вчера произошло, что Алик угомонился? Неужели и правда эти двое к соглашению пришли? И что это за соглашение, блин, такое? Но браться за выяснение подробностей он не решается. У них с Волковым не так давно отношения наладились. Не хотелось бы допросом своим все испортить. Сам расскажет. Когда прижмет. В итоге в ресторан «Кавказ» афганцы заходят ровно в назначенный час. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Четко по расписанию. Только вот привычного наплыва посетителей в зале не наблюдается. Охрана всех на входе разворачивает. Говорят, нерабочий день. — Куда? — перегородив собой проход, телохранитель Зурабовский новоприбывших тормозит. И глазами окидывает. Сперва одного, потом другого. Причем на Алике взгляд его чуть дольше задерживается. Что не удивительно. Это ведь он тогда их с Кристиной в подворотне застукал. Не забыл, гад. Все помнит. — Догадайся, — мрачно Волков цедит, учуяв неладное. — Хозяин твой нас вызвал. Кавказец на его заявление даже бровью не ведет. Так и продолжает на месте стоять, руки спереди сложив. Стена непробиваемая. — Зураб занят, — абсолютно спокойно произносит. — Ждите, — а затем в сторону кивает. Туда, где подозрительно бледная подружка Зурабовской дочурки барную стойку подпирает. Приходится подчиниться. Стиснуть зубы и в указанном направлении проследовать. Раз уж его высочество Зураб им пару минут своего времени уделить не в состоянии. Переглянувшись с напарником, Гриша руки в боки упирает. Словно говорит: «Ждем, че». И свободное место за ближайшим столом занимает. Чтобы не стоять. — Я щас, — тем временем Алик его предупреждает. Прежде чем к знакомой их общей лыжи навострить. Надо же выяснить, что тут, блядь, происходит. Вот только не похоже, чтобы Дарина что-то объяснять собиралась. Вместо этого девчонка все свое внимание на излюбленном Зурабовском столе сосредотачивает. Где сейчас владелец заведения с дочерью и ее будущим супругом заседает. Небось, детали свадьбы обсуждают. — Хорошо вчера покатались? — не глядя на подошедшего Волкова, Дарина первой голос подает. И во фразе ее слышится тайный подтекст. Словно девушка его в чем-то обвиняет. — А че, подружка твоя тебе ничего не рассказала? — проигнорировав ее недружелюбный настрой, Алик вызывающе щурится. Но быстро себя в руки берет. Не время в остроязычии мериться. — Че тут за сыр-бор? — выдержав паузу, он к главному переходит. На что девчонка лишь глаза отводит. — Сам посмотри, — ядовито так комментирует, голову отворачивая. Чтобы не видеть, как ее лучшая подруга там, за столом, откровенно надирается. — Она весь вечер только и делает, что бокал за бокалом глушит, — выплевывает. Как будто сама ничем подобным никогда не промышляла. Трезвенница, мать ее. — Ну, просто у козерогов сегодня есть повод надраться, — проследив, как дочурка Зурабовская в себя очередную порцию кавказского вина опрокидывает, Волков плечами пожимает. А что ему еще остается? Это уже не его проблемы. Пусть американец этот теперь за невестой своей следит. — Ты не понимаешь, да? — переведя взгляд на собеседника, девушка догадывается. Ну, конечно. С чего бы Крис этому афганцу всю свою подноготную выкладывать? Учитывая, как отчаянно она эту историю забыть мечтает. И тому-то, прежнему Алеку рассказала лишь спустя два года отношений. — Че я не понимаю? — тем временем Волков за высказывание ее хватается. И сам себя внутри за это любопытство презирает. Зарекался ведь, что не станет на провокации вестись. Закрыли тему. — Что она это все папочке назло делает? — цедит. Мрачно так. Опасно. А затем в их разговоре молчание наступает. Словно Дарина решает, стоит ли его в детали посвящать. А может, нарочно интригу наращивает. За такой не станет. Хрен ее знает, что у нее в башке творится. — Это может плохо закончиться, — в конце концов она выдыхает, сдаваясь. — Причем для всех присутствующих. И это, вроде как, совсем не то, что Алик хотел сегодня услышать. Он-то думал, что со всеми проблемами они разобрались. А тут выясняется, что это не так. — Выкладывай, — помедлив, а заодно еще раз стрельнув глазами в сторону Зурабовской дочурки, чтобы убедиться, что он действительно хочет это знать, юноша требует. И на сей раз Дарина даже не выеживается. Сама начала. Могла бы промолчать. — Зураб уверен, что Александр был ее первым, — разом она все карты раскрывает. Лишь одну себе оставляет. Ту, на которой имя корявым почерком выведено. — А это не так? — уже предчувствуя ответ, Алик все же уточняет. На что девчонка только головой отрицательно качает. — Если Зураб узнает, он нам всем головы открутит, — собравшись с силами, она продолжает. — За то, что знали и молчали, — губы поджимает. — А у отца Алека будет повод расторгнуть помолвку. А затем между ними снова молчание повисает. Что затишье перед бурей. — Представь, что он с ней сделает, если сделка накроется… — в итоге девчонка заканчивает. Впрочем, это было не обязательно. Волков ведь не дурак. Понимает, кому и чем это все грозит. Если план коллаборации с американцами у Зураба сорвется, тут уже не за право быть с его дочуркой, а за жизнь ее топить придется. Но обмозговать эту мысль Алик не успевает. Поскольку в следующую секунду ресторан заполняется заливистым девичьим смехом. — Началось, — обреченно Дарина комментирует, наблюдая за тем, как ее лучшая подруга отставляет пустой бокал в сторону и устало роняет лицо в собственные подставленные ладони. На ней сегодня платье. Не такое шикарное, как в вечер помолвки, но тоже ничего. Бордовое. Бархатное. С глубоким вырезом и длиной юбки, явно не соответствующей Зурабовским представлениям о приличии. И волосы, как тогда, волнами на плечи спадают. Красивая. Жаль только, что красота эта ее не спасет. — Это какой-то бред… — вдоволь насмеявшись, девушка стонет. Громко. Чтобы все слышали. — Все эти приглашения, родственники, которых я знать не знаю, лимузин, — перечисляет. С такой безумной улыбкой, что аж страшно становится. И ведь не за себя. За дуру эту непроходимую. Хоть Гриша и говорил ее больше так не называть. — Зачем это все? Почему бы нам просто не расписаться, и дело с концом? — выдержав паузу, она продолжает. Пригласительный на собственную свадьбу в руки берет. А уже через секунду откидывает его обратно на стол, как что-то мерзкое. — К чему вся эта показуха? У Алика внутри — война. Бомбежка. Пули вражеские над головой градом херачат. Только вот на сей раз не моджахеды в ней не участвуют. Другие стороны между собой борются. И если одна из них ему твердит, что лучше не вмешиваться, сами разберутся, то вторая так и тянет девчонку с собой увести. Заебала она его. В доску. Со своими тайнами, со своим гребанным геройством, с сестрой своей, которую от всего на свете защищать надо! Но Алик, сука, скорее сам помрет, чем позволит еще хоть кому-то ей навредить. — Есть традиции, — спокойно Зураб отвечает. Как будто его этот крик о помощи и не касается вовсе. Скотина бездушная. — Пока я жив, я хочу, чтобы все было правильно, — поясняет. Крис на его высказывания только новой порцией смеха давится. В стену головой долбиться начнет, он и не заметит. — Правильно? — переспрашивает. Делает вид, что не расслышала. — О какой правильности ты говоришь? Думаешь, выдашь меня замуж, и все забудут, какой плохой дочерью я для тебя была? К счастью, как раз в это мгновение Гриша Волкову взгляд посылает. Угрюмый. «Не лезь, предупреждает, — это не наше дело». Так что Алику ничего не остается, кроме как послушно на месте стоять и следить за разворачивающимся скандалом. Чтобы еще хуже не сделать. Из последних сил держится. Хотя самому уже давно нахер все послать хочется. — Достаточно, — холодно кавказец отрезает, из-за стола поднимаясь. — Обсудим это, когда протрезвеешь. У меня дела, — спиной к дочери разворачивается и по проходу направляется. Подальше от своего отцовского позора. — Да у тебя всегда дела, — вслед ему бросают, прежде чем тоже с места вскочить. — Не было ни разу, чтобы ты меня выслушал. И вот тут Волков понимает, о чем его Дарина предупреждала. Когда дочурка Зурабовская из-за спины пистолет достает и на папочку своего направляет. — Стоять! — голос повышает. — Мы не закончили. А дело-то пахнет жареным. Это Алик считывает с лиц окружающих, наблюдая за тем, как телохранитель Зураба к карману тянется. Видимо, тоже за оружием. — Все в порядке, дорогой, — расслабленно, словно ничего не произошло, кавказец его останавливает. — Она не выстрелит, — уверенно произносит. — Кишка тонка. А потом раздается выстрел. И еще пару секунд назад стоявшая на одном из столов, буквально в метре от Зураба, бутылка разлетается на мелкие осколки, расплескивая свое алое содержимое по белоснежной скатерти. Ни единого шанса, что второй раз девчонка промажет. Тренировалась. Сразу видно. Просто по тому, как ловко она ствол в руках держит. Будто на стрельбище. — Впечатляет, — помедлив немного, Зураб снисходит до похвалы. Даже ртом дергает, оценивая точность попадания. — Ну и откуда у тебя пистолет? — разворачивается. Медленно так, плавно. Знает, что на прицеле находится, гад. — Нравится? — добившись своего, Кристина усмехается. — Барыга один подогнал. Когда я Тимурчика грохнуть собиралась, — брови выразительно вскидывает. Но из боевой стойки не выпадает. Все делает, как научили. Идеально прямая спина. Ноги удобно расставлены. Одна рука вытянута. Вторая рукоятку поддерживает. — Только вот меня опередили, — выплевывает. Со всей ненавистью, что внутри скопилась. Жаль, что Зураб в ее браваду не верит. — Ты похожа на свою мать, — задумчиво он отмечает. — Та тоже долго целилась. И вот это уже удар ниже пояса. Алик, хоть и не видит, но отчетливо ощущает, как стоящая в шаге от него Дарина вздрагивает. Словно от пощечины. И рот в ужасе ладошкой зажимает. А ведь речь даже не о ее матери. И все же Волков прекрасно понимает, зачем кавказец это говорит. Хочет таким образом девчонку из равновесия вывести. Чтобы она оружие опустила. Не срабатывает. — Не смей, слышишь? — с наполнившимися слезами глазами Крис только крепче рукоять сжимает. — Не смей приплетать сюда моих родителей, — шипит. — Ты потерял это право, когда убил их. Забавно, что информация эта никого, похоже, не удивляет. Видимо, все присутствующие и так в курсе, кто именно сделал из двух сестренок сирот. — Скажи спасибо, что я не рассказала об этом Алисе, — справившись с собой, девушка продолжает. — Иначе у тебя были бы две дочери, которые тебя ненавидят. Это похоже на раскат грома. Ее признание. «Я тебя ненавижу». Три слова. Но как же, черт возьми, долго она их в себе вынашивала. Сколько гребанных раз тормозила себя на полуслове! И только теперь нашла в себе достаточно мужества, чтобы произнести их вслух. Теперь, когда один единственный выстрел отделяет ее от столь желанной свободы. Или от смерти. Ведь в живых после такого ее не оставят. Можно даже не надеяться. Следующая же пуля полетит ей в лоб. — Александр, будь добр, успокой свою невесту, — рассудив, что пора с этим спектаклем заканчивать, кавказец обращается уже не к собеседнице, а к ее жениху. Единственному, кто до сих пор не поднялся из-за стола. — Пока она никого не поранила, — добавляет. Так оскорбительно-небрежно. Словно все, что сейчас здесь случилось, для него какая-то затянувшаяся шутка. Хотя стоит отдать этому парню должное. То, каким хмурым взглядом он одаривает своего будущего тестя, дорогого стоит. — Алек, не лезь, — предупредив его движение, Крис осаждает. — Это наши с ним терки. И тот, на удивление, ее слушается. Ее! Не Зураба! Демонстративно откидывается на спинку стула и даже руки на груди скрещивает. Принимая заведомо проигрышную сторону, потому что так, по его мнению, правильно. Потому что ей нужна его поддержка. И плевать, чем это им обоим грозит. Волков аж от ухмылки не сдерживается, за его действиями наблюдая. Такими темпами он этого американишку и уважать начать может. — Понятно, — хмуро кавказец вздыхает. А затем очки с себя снимает. Переносицу потирает устало. — И чем же тебя так не устроил мой племянник Тимур? — следующий вопрос задает. Раз уж выбора у него все равно нет. И в эту секунду Дарина не выдерживает напряжения. Отворачивается. И, упершись локтями в стойку, пальцы в собственные волосы запускает. Так что Алик знает ответ еще до того, как дочурка Зурабовская его озвучивает. Догадался. Сложил два и два. — Кроме того, что он и его дружки меня изнасиловали? — тем временем девушке остается лишь подтвердить его догадку. — Когда мне было восемнадцать. Ее голос, полный желчи, всверливается в черепную коробку дрелью. А в голове мелькают кадры того, как это могло быть. Крики, мольбы о помощи разбитыми в кровь губами. Стройное тело, безжалостно прижатое к полу. Грубый смех. И волосы. Русые, мать их, волосы, намотанные на кулак с кучей золотых цацок. Сказать, что Волков зол, — ничего не сказать. Видел он ту проститутку, к которой Тимурчик захаживал. Помнит, как отчаянно она под халатиком прятала россыпь синяков. И следы удушения на шее. — Ах да, ты же не в курсе, — словно решив добить всех присутствующих, девчонка продолжает. — Слишком занят, чтобы меня выслушать, — глазами, нездорово блестящими, в папашу своего впивается. Готовая нажать на курок. Готовая закончить все раз и навсегда. — А я ведь чуть руки на себя не наложила, — губы кроваво-алые в улыбке кривит. Пока слезы снова весь мир застилают. И в то же время видит она четко. Никогда еще так четко не видела. — Если б не Алиса, давно бы уже где-нибудь в земле гнила, — усмехается. Что душевнобольная. А после ноги еще шире расставляет. Пальцем едва-едва на курок давит. И вот тут уж Зураб телохранителя своего не останавливает. На собственную дочь оружие навести позволяет. Потому что не остановится. Сделает то, что задумала. — Ты хоть знаешь, как плохо мне было?! — срывая связки, девушка практически кричит. Достучаться пытается. Чтобы хоть раз в жизни ей открыли. — Ты хоть знаешь, как я ненавидела тебя и всю твою гребанную семейку?! — но отклика по-прежнему нет. Бесполезно. — Ничего ты не знаешь… — сойдя на шепот, она сдается. — Ни-че-го… Вот он. Подходящий момент, чтобы убрать пистолет. Она высказалась. Так, как давно хотела. Но руки не желают подчиняться. Все ее тело не желает подчиняться. Единственное, чего оно желает, это спустить злосчастный курок. А дальше будь, что будет. Плевать. — Серьезное обвинение, — смерив дочь непроницаемым взглядом, Зураб ни жестом своего напряжения не выдает. — Доказать сможешь? — вкрадчиво. После каждого слова паузу делает. Будто и впрямь с умалишенной разговаривает. — У Кахи своего спроси, — небрежно ему бросают. — Он там был… И это правда похоже на конец. Алик зубы стискивает, за девушкой наблюдая. Давай уже, прячь оружие. Не будь дурой. Убьют ведь. — Спрошу, — примирительно кавказец соглашается, наконец-то принимая ее условия. — А теперь опусти пистолет. Вот только Крис его, кажется, не слышит. Не хочет слышать. — Зачем? — потерянно уточняет. — Назови мне хоть одну причину, почему я должна это сделать. В ней что-то меняется. Весь боевой настрой куда-то уходит. Так и промазать недолго. И Волков не единственный, кто эти изменения читает. Дарина, например, снова к подруге оборачивается. Готовая, кажется, сама между этими двумя влезть. Чем тебе не причина? Да и Александр этот заметно напрягается. Губы в линию сжимает, на невесту свою поглядывая. Словно подходящий момент выбирает, чтобы пистолет из тонких рук вырвать. Что уж там говорить? Даже Гриша, и тот на низком старте оказывается. Не чужие люди все-таки. Впряжется. И все же Зураб другой способ, чтобы дочь остудить, выбирает. — Потому что твоей сестре не нужна сестра-убийца… Его слова хуже любого выстрела. Алик, что в замедленной съемке, наблюдает, как рука у девчонки вздрагивает, а затем и вовсе вдоль тела падает. Плетью. И как Дарина, с места сорвавшись, к подружке подлетает. За щеки мокрые хватается, вынуждая на себя посмотреть. Очнуться. И как американец у девушки своей оружие забирает. К себе лицом разворачивает, позволяя лбом куда-то в ключицы уткнуться. Один только взгляд ледяной с Зураба не сводит. И как они вдвоем Кристину из ресторана уводят, напоследок пистолет на ближайшем столе оставив. Все это происходит у Волкова на глазах, а он даже вмешаться не может. Потому что запрет свой Зураб не отменял. И приближаться к его дочери афганцу все еще нельзя. Как бы сильно ни хотелось. Но хоть что-то во всей этой ситуации его успокаивает. Дает силы собраться и сосредоточиться на работе, ради которой они с Гришей сюда и пришли. Она не одна. Ей помогут. — Прошу прощения за этот спектакль, — подойдя к афганцам, хозяин ресторана извиняется. С таким лицом, будто это для него в порядке вещей. — Предсвадебный мандраж, — снисходительно поясняет, прежде чем небрежным движением руки пригласить гостей за стол и перейти уже к главному…

Ты — самый плохой. Даже хуже меня.

Хоть в это поверить сложно.