Когда любовь сильнее.

— Я говорил, что не успеем, — шипит Чонин, всё больше паникуя, дергая ногами, соскальзывая ими, тщетно пытаясь удержаться на чужих бёдрах. — Успеваем, — настаивал Чан, немного хмурясь, выглядывая из-за плеча омеги вперёд, чтобы не споткнуться на какой-нибудь ступеньки. — Мы уже приехали. — Но я чувствую, что начинается, — печально морщит лицо Чонин. —Значит, мы почти не успели. Дыхание младшего становится чаще, напряженней. Кристофер чувствует, что ещё немного, и его волосы на виске, куда и приходятся все выдохи младшего, станут совершенно влажными. Пряные восточные запахи щекочут нос и туманят рассудок, вымещая разум своим глубоким ароматом, а сладкие нотки цитрусов зарождают навязчивое желание пройтись языком по длинной шее или даже впиться в упругую кожу зубами, чтобы ощутить этот сочный вкус во рту. Но Чан держится от всех нежных и романтических взаимодействий. Держится до момента, пока не укладывает дрожащее тело на мягкий матрас. — Ты сегодня… Хëн, давай дойдём до конца, сегодня, — просит Чонин. Взгляд омеги не отрывается от старшего, пока он осторожно расстегивает его джинсы, в которых младшему скоро действительно станет больно. — Нини, — выдыхает Кристофер, помогая справится с толстовкой, а Чонин послушно приподнимается и поднимает руки. — Я сделаю всё, чтобы тебе не было больно, но не это. Не сейчас, маленький. Когда омега совершенно открыт под ним: в наготе реальной и обнажён душой, так напуган от своих собственных желаний, но счастлив разделить это время с любимым человеком, Кристофер касается его губ осторожным поцелуем, накрывает рукой возбужденный, аккуратный член.

***

      У Чонина не было отца альфы в жизни. Вернее, конечно, у него был Чанбин, который поддерживал его, защищал, был другом и добрым, понимающим родителем. Чонин не потерял ничего для личностного развития, всегда чувствовал любовь и отца, и папы. Но его биологическое развитие, к сожалению, требовало участия того отца, чьи гены Чонин носил в себе восемнадцать лет. Такое часто было у детей истинных —они развивались иначе, если родитель противоположного пола не участвовал в их жизни. Они были менее восприимчивы к препаратами — если вообще реагировали на них — и более чувствительны во время течки или гона. Поэтому Чонин не принимал препараты ни своих родителей, ни других компаний. Они просто не помогали ему. Первую течку шестнадцатилетний омега встретил дома. Но была проблема. Родители, проводившие не одну встречу за день, да и просто, будучи окруженными альфами и омегами почти всё время, приносили на себе большое количество запахов. И Чонину казалось, что он сходит с ума, чувствуя их все душной завесой. Каждый из них звал его, заставлял чувствовать себя уязвимым, окруженным. Но больше всех его цеплял один запах, которым веяло от каждого родителя. Чонин тянулся к нему больше, чем к другим. Нет, он желал только его. Будто среди этой густой толпы только он —носитель этого пудрового запаха пряной пыли, старых книжных страниц и легкого аромата пыльцы—мог защитить и укрыть Чонина от всех других. Чонин мечтал, что он придёт, что заберёт его, что вот он зайдёт в дом следом за родителями, но его всё не было. И Чонину было только хуже в своём одиночестве. Поэтому, семьёй Со на очередном семейном собрании было принято решение, что на момент течки Чонина будут отвозить в загородный дом, где воздух чище и не так заполнен людьми. С ним будет оставаться Чан. И, возможно, кто-то назовёт этот поступок безрассудным — Чан альфа, он сожрёт маленького омегу и не подавится. Но господа Со были уверены в этом парне, как ни в ком другом. Доверие к Кристоферу было крепким, беспрекословным, абсолютным. Уверенности в Чане супругам придавало и то, что однажды, когда у кого-то из работниц случилась внеплановая течка, Чан был чуть ли ни единственным, кто смог держать себя в руках и позаботиться о той омеге. Он был настолько собран и отстранён, что после инцидента даже ходили слухи: может ли Кристофер быть бетой?       Чан, получив на свои многострадальные плечи такую ответственность в лице вредного, требовательного и трепетно любимого малыша Йени, конечно, переживал. Но он знал, что никогда не причинит этому мальчишке вреда. Никогда бы не посмел. Его сверхъестественное желание оберегать лисью морду, кажется, было выше инстинктов. Для подстраховки он всегда использовал подавители и, во время течки Чонина, когда такие поездки вошли в практику, маскировал свой запах какими-нибудь специальными нейтральными омежьими спреями.       Но один раз они опоздали. В тот день всё пошло не так: Чонин не мог найти любимые счастливые носки, в которых собирался ехать, и отказывался покидать дом без них; машина долго не хотела прогреваться, угрожая неприятным декабрьским холодом, захватившим салон; ключи от дома куда-то пропали, как на зло, и обнаружились Чанбином в офисе — Чан потратил полчаса на поездку туда и обратно, чтобы их забрать, давая омеге фору на поиски проклятых носков; погода выдалась неожиданно снежной, запрещая под страхом врезаться во что-то или уйти в сугроб, ехать быстрее. Чан заносил младшего в дом на руках, стараясь быстрее оставить его в спальне и закрыть дверь, чтобы дать омеге возможность уединиться, а себе — не сойти с ума от запаха, пробивающего плотный барьер мятной мази под своим носом. — Ты, — прошептал Чонин, носом вжимаясь в чужую макушку. — Это всегда был ты, — его пальцы болезненно впились в крепкие плечи через одежду. — Я так счастлив… Ты… это твой запах… — Чонин шмыгает, отрываясь от волос, совершенно счастливым взглядом рассматривая напуганное лицо Криса. — Я так счастлив, что это ты, — он трепетно оглаживает красную от мороза щеку, прижимаясь губами к другой. — Потому что я так люблю тебя, хëн. Чан тогда совершенно забегался и был слишком напряжён, чтобы замаскировать запах. Кажется, он даже спрей не взял. И, конечно, Чонин опознал в нём своего истинного, чего, возможно, не мог сделать раньше. Терпкий и грубый запах отца всегда заглушал легкий запах Чана в обычной жизни. Чонин никогда прежде не мог с уверенностью сказать, чем пах его близкий друг. Альфа хотел сказать ему о любви в тот раз. Хотел прижаться губами к его губам, сцеловать эти влажные следы на лице от слез возбуждения и счастья. Хотел дать их запахам смешаться, дать обещание всегда быть со своим омегой, со своим Чонином. Хотел сделать Чонина своим, а себя отдать ему. Он хотел сделать это, возможно, намного раньше, чем в тот день. Хотя бы первый пункт. Но у Чонина была течка. Чонин был слишком чувствительным. Чонин уже совершенно не соображал. Даже если слова его правдивы, а не вынуждено сказаны из-за инстинктов и желания получить альфу — хотел бы Чонин в спокойном своём состоянии сказать их? Стал бы признаваться Чану, если не делал этого до сих пор? И Чан оставил его. В комнате, со своей толстовкой, которую выпросил Чонин, прикрыл дверь, не запирая на замок, зная, что сил покинуть комнату у младшего всё равно не будет, и ушёл в гостиную. Чан всегда уходил в гостиную на первый этаж, ждал когда младшему полегчает. Тогда он обычно спускался сам, они говорили о самочувствии, Чан кормил омегу чем-нибудь сытным и жирным, чтобы у того были силы на новую волну течки, если успевали — звонили господам Со, чтобы уверить, что всё в порядке. А потом Чонин возвращался в свою комнату. Но тогда всё было не как обычно весь день. В тот раз Чонин не спускался. Чан сидел до полуночи. А его не было. И звуков никаких, подходя к лестнице, он различить не мог. Подниматься боялся: вдруг его запах настигнет Чонина из-за двери, младшему станет хуже? И Чан, как преданный пёс, возвращался на диван. Час, второй. Часы над электрическим камином мигают красным, болезненным для уставших глаз: 3:14 am. Чонина нет. Он всё ещё там, на втором этаже. Ни звуков, ничего. Чан решил, что омега уснул. Собрался с силами, мазнул ещё немного под нос, глаза даже заслезились от резкой мяты. И поднялся наверх. За дверью тихо. За дверью всё пахло Чонином. За дверью его омега, наверное, спит, обложившись подушками, будто в гнезде. Это тёплое чувство от воображаемой картины разрушилось, как хрупкое стекло, от одного несчастного всхлипа. Такого пронзительного, что Чан бы заплакал и сам, если бы в тот момент не испугался за парня. Испугался так, будто младшему в самом деле угрожало какое-то страшное чудовище прямо на глазах альфы. Испугался так, что это стёрло собой все другие страхи, и Чан, не думая, распахнул дверь.       Освещенный луной, проникающей из небольшой щелки между занавесками, Чонин сидел на грязной, мокрой простыне. Голый, с липкими бедрами и животом, блестящими от влаги. Его тощая грудь глубоко впадала от глухих рыданий, будто что-то вдавливало её. Он дрожащими пальцами держался за острые колени и смотрел стеклянными глазами на толстовку Чана, так же испачканную и в порыве эмоций отброшенную подальше. — Я ужасен, — просипел маленький омега, закрывая лицо руками — Не подходи ко мне. Уезжай домой, хëн. — Айен-а, — выдыхает Кристофер и медленно подступает к большой кровати. Чонин не дергается, не закрывает тело, даже руки от лица опускает. Скорее, не от храбрости, а от усталости держать их так. Альфа садится на простынь без мыслей о чистоте своей одежды после. О чём вообще он может думать, помимо дорогого Чонина, когда он такой? — Иди сюда, — шепчет Чан, сам подталкивая его в свои объятия. — Всё хорошо, — он зарывается носом в влажные от пота волосы, поглаживает голые плечи и лопатки кончиками пальцев. — Всё хорошо, Чонин. Ты не ужасен. — Я не хотел, чтобы ты узнал так, —едва слышно проговаривает в теплую футболку Ян, успокоившись через пару минут.— Но я… Я правда люблю тебя, понимаешь? —омега отстраняется от Чана, ведь сейчас так важно видеть родное лицо. — И ты не будешь со мной, потому что старше на восемь лет, но я всё равно тебя люблю. Понимаешь… тебя. Не запах. Чан смотрит с понимающей, печальной улыбкой, прижимается губами ко лбу, ладонью убрав волосы, чувствуя, как поморщился чужой лоб от того, что Чонин задирает на него взгляд. — Я буду с тобой, Айен-а, — пальцы запускает в волосы на затылке, перебирая. — Всегда буду с тобой. Потому что очень люблю. И должен был сказать раньше.

***

      Эти воспоминания полуторагодичной давности о начале их отношений приходят к Кристоферу каждый раз, когда, сняв возбуждение с Чонина в комнате, а потом с себя в ванной, он спускается в гостиную на первый этаж. Смотрит в экран смартфона, занимая глаза, перелистывая новости, ленту соц.сетей, отвечая на редкие сообщения коллег или знакомых. И всегда — неизменно — стоит этой истории раствориться в его голове, со второго этажа спускается Чонин. Чан всегда слышит его шаги, поэтому никогда не оборачивается, позволяя влажным после душа рукам обвить свою шею, а подбородку упереться в плечо. Чувствуя приближение младшего, Крис каждый раз открывает фронтальную камеру и делает их снимок, зная, что любимый обязательно бросит взгляд на телефон. Омега каждый раз знает, что сделает Кристофер, но всё равно взвизгивает после щелчка камеры, пряча лицо за плечом альфы. И тот смеется, делает ещё одно фото. Его галерея заполнена ими. И это греет душу. Конкретно одна папочка с паролем. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Чан, откладывая телефон на столик, пока Чонин с отсутствием ловкости перебирается на диван через спинку и ныряет под поднятую специально для него руку. — Кушать хочу. Уже приготовил что-нибудь? — Когда бы я успел? — таращит глаза Кристофер и прижимает тело ближе. — Ну в интернете посидеть успел! —хмыкает Чонин. — Я тебя ждал, — Крис наклоняется ниже, клюя младшего носом в щеку и висок, пока тот показательно морщится и, не применяя ни толики силы, пытается отстранить от себя чужое лицо. — Кто-то бы очень расстроился, если бы не увидел меня в гостиной, да? Ты всегда приходишь ко мне. — Если бы тебя не было здесь, я бы пошёл на кухню, где ты бы мне готовил, — ворчит омега. — Иди кормить меня! — Я заказал доставку. Приедет через пять минут. — Курочка? — Курочка. Острая. — Ты прощён, — довольно кивнул Чонин, но спохватился и приподнялся резко на диване, упираясь в крепкое бедро. — Только острую курицу? А что ты будешь есть? — Я плотно позавтракал. Я не голоден. — Но ты любишь кушать! Ты даже поправился, — омега надулся и опустился обратно на диван. — О, может тогда мне действительно стоит есть меньше? — закатил глаза Крис и потянулся за пиликнувшим телефоном. Чонин, кажется, серьёзно задумался над этим вопросом. Не глядя, рукой нащупал пресс любовника, опустился до бедра, толкаясь в мышцы длинными пальцами, а затем обеими ладонями взялся за плечо согнутой руки альфы. — Нет, всё в порядке, — с лицом знатока кивнул себе Чонин и со счастливой ребячьей улыбкой задрал голову на старшего. Конечно, он шутил. Как бы ни изменилось тело Кристофера, пока самому парню это не доставляет дискомфорт или не вызывает желание что-то с собой сделать —Чонину будет всё равно. Ян любил его тело: накаченное, сильное, такое тёплое. Но даже если кубики однажды сменятся мягким животом, Чонин просто будет любить мягкий живот, а не кубики. И никакой разницы. Но Чан не улыбался в ответ, чтобы младший мог быть уверен, что его слова не воспринимались всерьёз. Он лишь напряжённо смотрит в экран своего телефона. Безусловно, Чонин спихнул бы всё на то, что это опять связанно с работой. Сначала он подумал именно так. Но что-то было не как всегда. Обычно, старший любой вопрос, приходящий ему, разбирал максимально подробно и быстро, чтобы больше никто не отвлекал его от любимого парня. У них всегда было слишком мало времени друг на друга, поэтому возможность побыть вдвоём они использовали на максимум. А сейчас Чан просто смотрит в телефон, даже ничего не печатает и недовольно выгибает бровь. — Эй, — тихо зовёт младший, поворачиваясь на живот. — Чан! Ты здесь вообще? Чонин приподнимается на руках, лицом почти уткнувшись в щеку. И смотрит исключительно в левый глаз, даже мельком не позволяя себе покоситься в чужой телефон. — Здесь, Айен-а, — выдыхает старший, печатает что-то быстро и, не выпуская телефон из рук, поворачивается на младшего. Вид его смягчается, он выдыхает, касаясь губ коротким поцелуем, и укладывает широкую ладонь на влажную макушку, приглаживая волосы. — Просто дела, ничего особенного. — Дела с отцом? — щурится младший. — Дела с обоими твоими родителями, — добродушно улыбается старший. — Но ты куда-то ездил только с отцом недавно. — Разве? — Да. Вы вдвоём. Я заходил в офис, а вы уезжали вдвоём. Ты даже не заметил меня! — Какая-нибудь встреча, ничего серьёзного. — Но почему без папы? — Чонин, это допрос? — Чан рассмеялся и отсел немного на диване, чтобы развернуться к Чонину лицом к лицу. — Нет, я просто спрашиваю… что за встреча? — Это допрос. — Тебе сложно ответить? Что за встреча, Чан? — Я не помню! — огрызнулся старший и поднялся с дивана, собираясь уйти в кухню. — Я хочу чай. Тебе сделать? — Но…! — Чонин сталкивается с серьёзным, строгим взглядом возлюбленного. С подобным видом Кристофера он уже был знаком: когда умер хомяк Санни, когда разбилась любимая кружка Чонина, подаренная Чаном же. Когда происходило что-либо неприятное, о чём Чан не хотел говорить Чонину. Когда Чан злился на обстоятельства, на невозможность исправить ситуацию, чтобы сказать и не соврать, что всё хорошо. «Мне не следует знать? — думает Чонин и не был бы собой, если бы не добавил в мыслях. — Мне не следует спрашивать у него. Нужно узнать иначе.» — Но у нас же есть кофе! — произносит Чонин, будто только это его и беспокоит. — Или какао? Сделай какао! — Вредно какао во время течки, —улыбнулся Чан, не скрывая благодарности и облегчения в голосе. — Я и есть вредность, — гордо вскинул голову Чонин и ловко развернулся, откидываясь спиной на диван. — Ну будет пара прыщиков, че бубнить-то? Чан звонко рассмеялся, спутав приглаженные ранее волосы парня, и покинул гостиную.       Чонин остался на диване, уставившись в высокий потолок. Информации в голове было мало для какого-то анализа или плана, да и он был слишком уставший для мыслительного процесса. Как песок в песочных часах, в голове скользило одно единственное, не слишком тревожно «что-то происходит, нужно узнать что». Омега закусил губу и потёр пальцами лоб. Где-то там, в коридоре, раздался звонок в дверь, Чан, судя по торопливым твердым шагам, пошёл забирать заказ и вернулся на кухню, чтобы разложить еду. Но Чонин не торопился. Всё вокруг, хоть и воспринималось разумом и слухом, но было так отдалённо, совершено не с ним. «Как узнать больше? С кем я могу поговорить? Папа? Пока он не появляется в этой истории, говорить с ним не стоит. Отец? Намекнуть, что о чём-то знаю? Если есть какая-то тайна между отцом и Крисом, то Крис расскажет отцу, что я догадываюсь. — Чонин нахмурился и перевернулся на бок, запустив пальцы под любимую чужую чёрную толстовку, чтобы почесать живот. — Если расскажет, то, значит, тайна есть. Тогда отец сам поговорит со мной. Или Чанни. Нужно выжидать.» Прямо перед его лицом загорелся чужой телефон, привлекая к себе внимание, и через секунду зазвучал базовый звонок. Чонин тяжело вздохнул, сразу садясь на диване. — Чан-хëн, телефон! — крикнул омега, подхватил смартфон и отправился на кухню. — Ëнбок какой-то, — без интереса уведомил младший. — Кто такой Ëнбок?