Когда любовь сильнее.

      Утро начинается не с кофе. И он всегда был одним из немногих, для кого эта фраза имеет только положительный подтекст. Трель будильника совершенно не раздражает, пальцы уводят её легким скольжением по экрану. Сынмин даже не смотрит на телефон — знает, что там будут привычные шесть утра. Всё тело приятно расслаблено после спокойного семи-восьмичасового сна, поэтому всегда очень чётко ощущается чужая рука на животе. Приятная тяжесть, которую не хочется снимать, и омега лишь укладывает свою руку поверх, невесомо поглаживая пальцами чужую кисть. Можно ещё немного полежать. Мужчина всегда позволяет себе пару минут понежиться в кровати, но не слишком много — иначе покидать её не захочется. Взгляд проходится до окна с распахнутыми занавесками — видимо, Чанбин вчера рухнул в постель без сил, ведь именно он заботится о том, чтобы солнце не тревожило утром. За окном, как обычно, подрагивает ветка юного деревца, которое, кажется, только недавно доросло до второго этажа — они посадили его все вместе, через полгода, как въехали в этот дом. Сочным зелёным листком, будто языком, облизывает ветка окно с редкими пятнами от мошек, пыли и мелкого дождя, прошедшего пару дней назад. «Нужно будет помыть», — сам себе даёт задание Сынмин и отворачивается от этой каждодневной утренней картины. Взгляд падает на лохматую тёмную макушку на второй половине кровати. Лица не видно совершенно — оно полностью вжато в подушку и отвернуто в противоположную от Сынмина сторону. Только теперь, разглядывая полуобнажённое тело под тяжёлым одеялом, он различает сосредоточенное сопение. Будить мужа как обычно омега не торопится. Сначала у него есть неотложное дело. Мягкие, после долгого лежания, ступни опускаются на голый пол, пальцы поджимаются от лёгкого холодка, и мужчина спешит нырнуть ногами в пушистые тапочки чёрного цвета. Тихо шлёпает ими на кухню.       Кофемашина мирно жужжит, напиток плещется в красной кружке с Микки Маусом, а, пока набирается до нужного уровня, Сынмин потирает шею и дышит тишиной на кухне. Как бы сильно он ни любил свою семью, такие минуты уединения самые сладкие. Вот теперь в его утренней рутине наконец появляется кофе. Но не себе. Кружка греет ладони, заботливо обнимающие её. Сынмин возвращается на второй этаж и осторожно приоткрывает дверь ровно напротив супружеской спальни. В этой светлой, кремовой, как десерт, комнате во всю надрывается будильник. У Чонина так легко получается его игнорировать, будто они с будильником находятся в параллельных мирах. И только старший омега может наблюдать столкновение этих миров. Неприятный звук утихает по решению Сынмина, и телефон младшего может даже облегчённо выдохнуть. Спутанные волосы школьника лохматятся ещё больше под тёплой рукой родителя. Одеяло ползёт с плеч до поясницы с задранной до лопаток футболкой. За ним в погоню следует рука Чонина, обнимавшая плечо. Не может дотянуться и лишь жалостливо тянет пальцы, сжимает и разжимает, требуя вернуть тепло. — Нини, ты просил разбудить тебя, —тихо напоминает Сынмин, присаживаясь на кровать, внимательно проверив, что не сядет сыну на ногу. — Вставай-вставай. Кружка пододвигается почти к носу. Чонин хмурится, морщится, приподнимается на подушке только головой, отрывает тело немного на слабых руках и, как слепой котёнок, тянется за кофе. Первые глотки делает из рук родителя, лишь условно придерживая пальцами дно чашки. Отлипает от неё, причмокивая, и открывает глаза. Взглядом школьник изучает комнату, привыкает, мозг неспешно разгоняется, начиная работу. Сынмин не торопит, терпеливо ждёт, разместив кружку на коленях, и взглядом находит причину такой сонливости сына с утра — вот, брошенный неосторожно, почти на самый край кровати, у подушки телефон. «Точно на ютубе до поздней ночи что-то смотрел», — тяжело вздыхает Сынмин. Старший омега, конечно, хотел бы сжалиться над сыном и позволить ему поспать ещё немного, хотя бы час. Всё равно в школу ему нескоро. Но Чонин ведь сам попросил. Сам сказал, что хочет доделать пару заданий по алгебре с утра, потому что вечером слишком устал. А раз это его взрослое решение, то Сынмин, в свою очередь, может только помочь и поддержать. За размышлениями Сынмин немного выпадает из мира, а когда в него возвращается, и взгляд падает на сына, тот уже лежит на спине, положив руки на живот, и из-под полуопущенных ресниц смотрит на папу. — Не хочу в школу, — тихо говорит Чонин, сразу как на него обратили внимание. — Почему? — Ленюсь, — честно отзывается младший, но продолжает прежде, чем папа скажет ему что-нибудь или хотя бы улыбнётся. — Но всё равно пойду. Потому что сегодня — контрольная по английскому, — он поднимает руку вверх, тыча указательным пальцем в потолок, и качает ей в такт словам. — Я напишу её на отлично. А не как тогда, когда Чан-хëн помогал мне готовиться. И как он может не знать родного языка? — Просто вам в школе преподают британский английский, —миролюбиво улыбается Сынмин. — Тогда пусть хëн выучит британский английский для меня, — фыркает старшеклассник, принимая кружку у родителя и ставя себе на грудь. — Ему легче переучиться, чем мне — выучить. Сынмин смеётся, и Чонин улыбается гордо. Как и в детстве, он любит вызывать улыбку у своих близких. Это будто его миссия, которую он сам на себя возложил. И всегда с ней справлялся на высший балл. — Ты проснулся? — уточняет Со, собираясь оставить младшего омегу. — Да, — кивает Чонин уверенно, задумчиво смотрит в потолок и добавляет чуть позже, задержав родителя на пороге. — Но лучше проверь меня через десять минут, когда разбудишь папу. Сынмин снова смеётся в своей тихой, сдержанной манере и выходит из комнаты. Дверь в их с Чанбином спальню открыта, и даже так видно, что кровать пуста. Из соседней двери ванной раздаётся глухое шипение воды. Скосив глаза, омега слышит за спиной, за дверью, тихое беззлобное ворчание на алгебру и учителя Пак. Со спокойной совестью он спускается на первый этаж, чтобы наконец глотнуть горячего терпкого напитка со сливками и заняться завтраком.       Солнце уже во всю заливало просторную кухню слабой желтизной, запах кофе ещё витал в воздухе. Нарастала бодрость. Сынмин всё же заваривает бодрящий напиток и себе, делает первый глоток и отставляет кружку на кухонную тумбу. Бодрость разгоняется по телу. Бодрее стучит нож о доску, бодрее скворчат кусочки ветчины на сковородке, бодрее масло щёлкает от овощей, сброшенных на него, бодрей румянится однородная желтая масса из яиц, заливая все остальные ингредиенты для омлета. Ведомый запахом и личной необходимостью в кухню спускается уже одетый в офис Чанбин, сбрасывает пиджак на стул и подходит к супругу. — Тебе сделать кофе? — спрашивает Сынмин, поглядывая на него через зеркальную панель. — Нет, сначала я хочу свой любимый зелёный чай, — тихо отвечает альфа, губами проходясь от основания шеи до плеч, поддергивая пальцами белую футболку мужа для сна. Омега уже давно перерос тот период, когда на подобные слова и действия смущённо потупляют взгляд, растерянно спрашивают, что имеется в виду. Он только нежно улыбается, наслаждаясь щекотными касаниями кончика носа к своей шее, позволяя мужу вдыхать тонкий аромат зелёного чая и жасмина, пока запах альфы забивает собственный нос, разливая ещё больше тепла внутри. Уголь, кожа. Это так дико и неудержимо. Сынмин никогда не тянулся к подобным вещам, но к Чанбину он тянется неизменно. — У тебя сейчас всё сгорит, —предупреждает Со и отстраняется. Руки так быстро исчезают, что Сынмин теряется. Обрабатывает слова немного дольше и вот, выругивается, уменьшая мощность плиты. А Чанбин смеётся громко на его смятение и подходит к кофемашине, кивая себе — «Вот теперь можно и кофе».       Завтракать супруги Со садятся вдвоём на кухне, но третья порция остаётся на большой сковородке. Кружки, тарелки, приборы — всё опускается на стол невпопад, когда они оба накрывают на завтрак. Садятся друг с другом рядом, едят молча. Чанбин листает ленту новостей и проверяет переписки, Сынмин сосредоточен на еде, но не слишком. Поэтому не вздрагивает, когда на лопатки ложится тёплая ладонь и коротко поглаживает, привлекая внимание. Особенно глубокий от набитого рта голос выдаёт: — Нальешь сок, пожалуйста? И Сынмин лишь коротко кивает, открывает холодильник, тянется за стаканом, не опуская его, вытягивает коробку апельсинового сока, бедром придерживает длинную дверь холодильника и на весу наливает напиток. Звонок в дверь. Один, короткий. Но он продлевается пронзительным и настойчивым криком Чонина со второго этажа: — Это хëн, я видел его в окне, — голос нарастает, вместе со спешным топаньем, когда Чонин пробегает по коридору мимо кухни на первой космической и затихает сразу, когда парня уносит дальше к двери. — Я открою, не вставайте! Приятного аппетита! Никто из родителей не удивляется. Даже не дёргается, чтобы встать и открыть дверь или остановить особенно бодрого Чонина. Со переглядываются, улыбаются друг другу и в ожидании гостя смотрят на дверь. Сынмин ставит стакан на стол, получая тихое искреннее «спасибо» и поглаживание по руке. — Фу, хëн, ты такая страшила с самого утра! — раздаётся смех Чонина. Хлопок двери, заливистый хохот от щекотки, дельфиний крик и шутливая ругань Чана, которую почти не слышно. Колкие фразочки Чонина для него — уже приятная рутина. Потому что Бан давно научился переводить с чониновского на общечеловеческий. Например, фраза, которую он получил вместо приветствия означает: «Опять ты не выспался. Это заставляет меня беспокоиться.» Они заходят на кухню вместе. Вернее, Чан заходит, твёрдо ступая, а Чонин болтается в его крепких объятиях, длинные босые ноги волочит по полу. Парни останавливаются в проходе, Чан клюёт носом младшего в шею, а тот выгибается, как кошка от воды, руки вдавливает в чужие, требуя избавить от тактильного контакта. Когда из самой груди Чонина тянется безнадёжный страдальческий стон, Чан его отпускает, не сдерживая доброго смеха. — Сынмин-ним, Чанбин-ним, доброе утро, — кивает им Чан, с уважением пригибая голову, и только после занимается помятой немного рубашкой. — Привет, Чанни, — первым улыбается Сынмин, а Чанбин протягивает руку для молчаливого рукопожатия. — Ты сегодня рано. Будешь завтракать? Чонин уже отскакивает к кофемашине, но оборачивается, будто это ему важен ответ. — Я поел дома, — благодарно улыбается Крис. — Хëн наелся? — театрально вскрикивает Ян. — Это невозможно. Что ты сделал с хëном, двойник? Чан не может сдержать улыбки, даже когда изображает раздражение и в шутку трясёт младшему кулаком. Тихий смущённый смех Криса, Сынмин читает как согласие на завтрак и поднимается, чтобы положить последнюю порцию на тарелку. Чанбин тоже встаёт с места, чтобы налить Чану сок или чай, а тот тушуется ещё больше, будто в первый раз старшие так ухаживают за ним. — А Чонин уже поел? — с беспокойством уточняет Бан, замечая только две тарелки на столе. — Ты знаешь, он на завтрак предпочитает не с любовью приготовленную еду, а мюсли, — Сынмин ворчит добродушно и даже фыркает, опуская тарелку перед молодым альфой. Чонин начинает долго и бессмысленно объяснять, что еда папы ему, на самом деле, очень нравится. Просто он не любит плотно кушать утром, а просить готовить на себя отдельно — неуважение к родительскому труду и времени. И он, вообще-то, самый заботливый сын из всех возможных. И в конце своей тирады опускается за стол напротив отца, между папой и Чаном, придерживая в руках кружку кофе. Сынмин лишь подмечает, что та, что он принёс сыну утром точно стоит недопитая в его комнате. И не потому, что Чонину он не понравился, а просто младший не хочет подниматься до второго этажа. Скоро на столе будет новая коллекция посуды. — Мы сегодня с Чаном должны поехать раньше, — отвечает Чанбин на незаданный мужем вопрос. — Много дел. Так что возьми машину. — А мне не нужно ехать с вами? —уточняет старший омега. — Нет, это просто несколько бумажек, так что... — альфа ведёт рукой и даже немного морщится. Как всегда морщится, когда разговоры о работе проникают за семейный стол. Крис переводит взгляд с Чанбина на Сынмина. Нарочно игнорирует требовательный взгляд Чонина, которому не составляет труда выцепить это призрачное напряжение в любимом. Но младший молчит. Потом, конечно, спросит. Он достаточно умный, чтобы не выпытывать при всех то, что Крис хотел бы сохранить в тайне, но не менее любопытный, чтобы потом обязательно в это вгрызться. — Но из офиса вернёмся вместе? —подозрительно щурится Со на альфу, а тот лишь горячо кивает, заверяет, что только так быть и может. —Хорошо.       Тихим завтрак не может оставаться по умолчанию. Разговоры выходят сами собой. Об учёбе, о планах, о шутках, о каких-то фильмах которые посмотрели вместе, о тех, что нужно посмотреть. Они даже задерживаются с пустыми тарелками, чтобы договорить. А потом Чонин встаёт, чтобы убрать посуду и помыть, и, конечно, угрожает Чану, что, когда тот приедет не в костюме, обязательно будет мыть посуду за всех. Альфы уходят в коридор, директор Со уже поправляет рубашку у зеркала, и его мыслям вторит голос супруга за плечом: — Галстук. Я сейчас принесу. Чанбин оборачивается на него, когда Сынмин уже спешит по лестнице, пытается докричаться, даже руку за ним вытягивает: — Милый, возьми тот, который... — но голос затихает с коротким вздохом, и рука тоже медленно опускается. Потому что Сынмина на лестнице уже нет. Но он появляется на ней через мгновение, с теплом оглядывая полоску ткани в своих руках. Совсем не тот галстук, о котором мог попросить Чанбин. Потому что этот — новый. О таком альфа даже не знал. — Вот, купил недавно, — улыбается Сынмин ему в глаза и протягивает, чтобы показать. — Тебе нравится? — Очень, — альфа крепко держит его за руки. — Я ждал, когда ты наденешь этот костюм, чтобы его отдать, — поясняет Сынмин и притягивает галстук к своей груди. Чанбин всё понимает, поднимает ворот рубашки и вытягивает шею, чтобы муж сам завязал, как хочет. — Ты знаешь, как я их не люблю, —продолжает говорить омега, перекинув тканевую полосу через шею и ловко порхая пальцами у чужой груди. — Такие скучные. Чёрное и чёрное. Так немного посимпатичней. Чёрный галстук с мелкими ромашками, больше похожими на точки, если не вглядываться, уже аккуратно красуется от груди до живота. Чанбин с гордостью и любовью оглядывает своё отражение. С любовью смотрит на Сынмина и с не меньшей любовью оставляет осторожный поцелуй, едва ли касаясь уголка губ. Такое трепетное касание заставляет омегу расплыться в счастливой улыбке и даже показать белоснежные зубы. Они держатся за руки ещё минуту, даже меньше, и Чанбин отстраняется, чтобы крикнуть: — Мы поехали! — Пока пап! Пока хëн! — кричит Чонин в ответ и гремит тарелкой с кухни. — Пока, Чонин-а! — отзывается Крис уже в дверях. — Пока, хëн! — снова зачем-то повторяет младший и спешит выглянуть из кухни, чтобы помахать рукой. Дверь за ними закрывает Сынмин, не прощается, потому что скоро они встретятся вновь, но желает удачи и провожает взглядом до машины, лишь позже удаляясь в дом, чтобы принять душ и собраться самому. Чанбин не теряет воодушевлённой улыбки, пока они с Чаном не садятся в салон авто. Там, взглянув на своё отражение, улыбка теряется сама собой. — К Феликсу, да? — уточняет Со, Чан кивает и заводит машину.

***

      Будильник тревожит голову, воздух, стены номера бодрым звоном. Будто весёлый щенок, который скачет по кровати и требует к себе внимания. И Феликс с трудом, но поддается на этот «лай», протягивает руку и хлопает по тумбе в поиске телефона. Ориентироваться на новом месте тяжело. Будильник стихает. Становится немного одиноко. Парень чувствует себя потерянно, ещё не собравшись после пробуждения. Но мысли плодятся в голове почти сразу. И вот уже молодой омега вскакивает на постели, губами мнёт нетерпеливую улыбку. Семь утра. А уже вот-вот — важная встреча.Таких встреч, уверен Феликс, будет ещё очень, очень много. Но эта — первая. Поэтому самая волнительная. От неё уже зависит всё остальное. От неё зависит, возможно, вообще всё. И Феликс спрыгивает с кровати, не обращая лишнего внимания, как одеяло цепляется за ступню. Ли мечется к одежде, к кровати, к телефону и, в итоге, заскакивает в ванную. Улыбается под напором воды в душе, динамично смывая с себя сон, чистит зубы, вглядываясь в зеркало и в собственные глаза, посылая себе уверенность и удачу. Думает, что в честь такого важного дня стоит замазать веснушки, чтобы быть в лучшем виде. Волосы сушит сначала полотенцем, в спешке забывая его даже снять, пока натягивает кофту. Потом сгибается под феном в ванной, агрессивно лохматит волосы, чтобы они быстрее сушились, обязательно ругает себя за это, когда получившееся лохматое гнездо нужно укладывать. Прежде чем краситься, вприпрыжку мчится к телефону. Без десяти восемь. Но время не так важно, потому что на экране уже как четыре минуты светится сообщение от Кристофера: «уже подъезжаем». Феликс врывается в ванную и пищит от нервозности. Тональник, гель для бровей, карандаш для глаз, едва заметная тушь, тинт для губ, чтобы вернуть им настоящий цвет, убитый тональным кремом.Когда раздается стук в дверь, Феликс успевает лишь утрамбовать скудный набор своей косметички и застегнуть молнию на ней.С сожалением отмечает, что так и не заправил кровать, не открыл окно, чтобы проветрить комнату. Ничего из этого. Мысли роятся и втягиваются в горький узел. И он просто разрубается бесконечно доброй улыбкой друга, которую видит Ликс, открыв дверь. — Привет, — тихо выдыхает Феликс, сам удивляется внутреннему облегчению. — Привет, — отзывается Чан, приветливо сощурив глаза. Они крепко обнимаются, пока осторожное покашливание за спиной молодого альфы не вынуждает их скорее впрыгнуть в номер. Феликс теряется и хочет спрятаться за спиной друга, но мужественно стоит, даже выпятив грудь немного, вжав подбородок и сосредоточенно выкатив глаза на старшего альфу перед собой. Чанбин расслабленно поправляет галстук, ослабляя, молча вешает на дверь табличку «не беспокоить» и тихо прикрывает дверь. Они не успевают и разглядеть друг друга хорошенько, как взволнованный голос Чана спешит представить их. — Очень приятно, Феликс, — кивает Чанбин, протягивая руку. — Чан много говорил о тебе. — Я тоже очень рад с Вами познакомиться, господин Со, — Феликс охотно вкладывает свою — для рукопожатия. — Я читал о Вас и о… Слова вбиваются в горло резким вдохом. Пальцы смыкаются на чужих кистях слишком сильно для простого приветствия. Ли не может не распахнуть глаза, не может закрыть и отвернуться. Чанбин свои глаза щурит опасно, что они почти чернеют и в них уже не видно дико суженного зрачка. Кожу пробивают импульсы, прокалывают её и втягивают через себя запахи. Запах, что так похож на тот, что у Криса, сейчас ощущается неестественно слабым. Тонкие цветочные пудровые ароматы проникают под кожу острой иглой и закрепляются ниткой, пронизывая всё тело. Запах грубой свежей кожи, будто только обработанный в дорогом салоне, обволакивает руку Феликса плотной перчаткой и ползёт по всему телу, давит на плечи, призывая склониться под ним и доверить себя ему, а тёплый уголь разгорается, кажется, в самой грудной клетке. Проклятые импульсы, которые никому не нужны. Проклятые импульсы, которых никто из них не хотел. Проклятые импульсы, которые супруги Со смогли скопировать препаратами. Проклятые импульсы, которые продолжают возникать естественным путём только в одном случае.