Когда любовь сильнее.

      Руки — медленно слова расползаются в голове, одно слово начинается из другого, где-то рядом середина вообще третьего предложения, которое пока что мозг даже не выдумал. Все слова, сказанные и не сказанные, звучат в один момент и пребывают в вечном движении в голове — Это мои руки. Это... Мои? Руки?       Пальцы, вроде даже, его собственные ложатся на шею и указательный оглаживает вздутую вену, сама ладонь подавливает на горло и скользит немного ниже, пытаясь протолкнуть воздух. А воздух, подлый воздух и не воздух вовсе. А вода. Тёплая, неприятная, заполняет сразу все горло. Он откашливается, сжимает горло сильнее и отчаянно выплевывает, хрипит, чтобы не задохнуться. Разве я держусь за свою жизнь? —стонет в мыслях собственный голос с тысячей чужих интонаций — Разве я хочу? Хочу не утонуть?       Складка между бровями такая тяжёлая и давящая, прорезалась в самый череп. Глаза закрыты и так, но опущенная голова будто окончательно смыкает веки и теперь уже наступает полная темнота. Он втягивает воздух через нос, плечи зачем-то тянутся вперёд и становятся слишком тяжёлыми для тела, заставляя уйти вниз всем корпусом. Теперь он готов утонуть. И делает большой глоток через рот, а воздух, проклятый воздух в самом деле становится воздухом! Сволочь! — кричит так, что горло царапает — Я же готов! Я захлебнусь! Зачем ты снова меня обманываешь?! Ты все делаешь не так!       Хлопнув себя по коленям, тело откидывается назад, на спинку деревянного кресла и неприятно бьётся лопатками. В глазах застоявшиеся слезы и мрачная гримировальная с томным освещением сверкает и переливается, как в отражении бензиновой лужи. Но перед глазами, на самом деле, совсем не гримёрка. Глаза видят совсем не то.       Перед глазами злая девушка. Она смотрит строго, обиженно. —Она такая красивая. Когда злится она.. —руки поднимаются к потолку и даже выше, к самому небу, чтобы вознести весь Её образ — И когда злится, она самая красивая. Такая... Сунан-нуна, она... «Ты думаешь, помог мне один раз и я твоя подружка до конца дней? — прилетает словесная пощечина, Минхо чувствует это, даже когда вспоминает их неприятную сегодняшнюю встречу — Хочу напомнить тебе, Ли Минхо, что после этого ты исчез. Ты хоть раз навестил меня здесь? Меня, Ли Минхо, не твои рабочие вылазки с господином Хван? Ты бросил меня. И мне плевать, что ты там чувствовал вину, сожаление. Что ты тепло ко мне относился. И на подарки твои рождественские — мне плевать. Отправлять через курьера, без обратного адреса — как банально!... Тебя не было рядом. Тебя не было со мной ни одну минуту, думаешь, я тебе это прощу?»       И почему-то сейчас все равно хочется улыбаться. Тогда совсем не хотелось. Тогда была одна мысль — бросаться на колени и ползти за ней, кричать, вымаливая прощение и жалкой собакой проситься хотя бы к руке. Но гордость все же, не позволяла. Теперь же Минхо смеялся над собой часовой давности, думая сквозь смех: "откуда у такого ничтожества как я — гордость?"       Тогда разбитый Ли опрометчиво принял бокал от незнакомца. Тогда, через пять минут, он испугался странных ощущений и возбуждения по телу. Осознав что в бокале что-то было намешано, он бросился к Пэнгфею и попросил запереть его в гримёрке. А теперь ему было так хорошо, что он смеялся с бывшего себя. —А нуна такая красивая, — сознание вновь цепляется за этот поток мыслей — Она красивая как папа. И совсем не как я. Такая красивая, она...       Минхо вдруг кажется, что он доверяется близкому другу и так хочется на этого друга посмотреть. Ли наклоняется, заваливается на тот бок, с какой стороны должен быть его собеседник открывает глаза и все холодеет внутри.       Там лишь зеркало. И за гладкой поверхностью — он сам. И сам он себе не друг, а скорее на оборот. Минхо шипит и припадает к другому подлокотнику. Показывает язык и воинственно хмурит брови. —Ты худший младший брат, мудила, — ворчит Ли, рывком подаётся вперёд и рычит в свое отражение, не менее воинственное чем он сам — Хорошо ты устроился! Мальчишка. Все говорили — будущий альфа! Знал бы папочка тогда, кто ты есть, тогда бы тоже скинул тебя в этот блядушник. Тогда бы ты заслуживал хоть немного внимания, нуны. Всех обманул, урод? И как тебе живётся? —тело снова заваливается назад, и слабой ступнёй в лакированной туфле Минхо лягается в отражение.       Старается бить по лицу, но мажет. Злые глаза все смотрят на него из-за стекла. Стекло. Нужно разбить стекло и подраться.       Минхо хватает металлический органайзер, роняя из него все кисти и уже готов прицелиться и кинуть, как хмурый тихий голос, выбивает его тело к деревянной спинке: —Что же ты делаешь, пташка? —Этот урод.. —обвинительно кричит Минхо тыча в зеркало пальцем. —Урод? —Пэнгфей подходит к нему, укладывая руки на плечи, омега недовольно мычит, ощущая импульсы даже сквозь рубашку «Ахуенно, они ещё и фоссенсум намешали» —проносится отголосок трезвого Ли и Минхо машет головой, выгоняя его из своей головы. —А мне кажется, там очаровательный и несчастный юноша, — продолжает Пэнгфей, наклонившись к самому уху — Посмотри, Минхо. Само искусство. Он будто картина в рамочке.       Минхо недоверчиво скользит взглядом по своему лицу и все же хмыкает, с трудом признавая в этом какую-то красоту. —Такой несчастный. И, на самом деле, ни в чем не виноват. А его так жестоко сделали козлом отпущения. Жизнь совсем не справедлива к нему. Несчастный, потерянный ребёнок. Минхо морщится неприятно и пытается что-то сказать. Даже губы двигаются, но голос не идёт. —Что ты говоришь? —Пэнгфей склоняет голову с мягкой улыбкой. —П.. П... П-п.. —Минхо бормочет, а губа соскальзывает от солоноватой плёнки наконец-то вытекающих слез — Прости меня.       На последнем слоге голос уходит куда-то вверх и прерывается низким горловым рыданием. Плечи дрожат и грудь подпрыгивает от судорожных, панических всхлипов. А слезы текут, угрожая утопить, как Минхо того и хотел. Вот только теперь он не хочет.       Теплая рука Пэнгфея греет спину, лопатки и плечи. Он заботливо шепчет что-то бессвязное и бессмысленное в макушку, а Минхо даже не в силах отреагировать на импульсы, которые щиплют всю его кожу, где его касается альфа, и лишь плачет громче и надрывнее. Минхо мечется и стучит кулаками по коленями, по столу, в голове и на душе вся та несправедливость, жестокость с которой он столкнулся. Всё то, что прокручивалось в нем столько раз и неизменно заставляло себя ненавидеть, теперь наполняло сердце жалостью. Чем он заслужил это? Тем что родился? Какая глупость.       Минхо запрокинул голову и отчаянно закричал, зажмурив глаза. Голова заболела от собственного крика, а на душе становилось, в противовес, спокойно. Он кричал, потому что больно. Словно это была первая боль в его жизни. Как новорожденный,он ощущал себя голым, безгрешным, страшно маленьким и напуганным. Он почувствовал что-то такое чистое и необъяснимое в душе, что, за неимением большего, сам нарёк это чувство "рождением".       Когда сил не осталось совсем и вместо выдохов из Ли вытягивалось слабое сипение, а парень беспорядочно шептал извинения то ли к себе, то ли к Пэнгфею, что он стал свидетелем. Тогда Минхо опал в плечах и потерял всю функциональность опорно-двигательный системы. Красные мокрые глаза невидящим взглядом сверкали ярче блестящей от слез и пота бледной кожи, в тон глазам красный нос вяло шмыгал, а из ранки на покусанных губах пузырилась кровь, мешаясь со слюной. —За тобой приехал Джисон. Ты выйдешь к нему? —осторожно заговорил китаец и Минхо кивнул — Пойдём умываться? — Ли мотнул головой — У тебя нет сил? —кивок и по инерции, голова мотнулась ещё несколько раз — А если я тебе помогу умыться? Омега сглотнул, оглядел свое лицо, слабо нахмурился и все же помотал головой из стороны в сторону. —Хорошо. Тогда пойдём.       Пэнгфей заботливо накинул пальто на младшего, чтобы тот не замёрз, пока идёт до машины, слабо приобнял за плечи и повёл через чёрные ходы на задний двор. Никто бы не увидел здесь Минхо, но он все равно не поднимал головы и болтался в чужих руках тряпичной куклой.       Пэнгфей не стал выходить. Приоткрыли перед Минхо дверь и внимательно оглядел его влажную макушку. —Ты можешь остаться здесь. Мы с Сунан живём буквально на верхних этажах, — полушепотом словно напомнил Пэнгфей. Будто Минхо как-то мог догадаться, что его здесь примут. Будто он мог знать об этом. —Меня ждёт Ханни, — не своим от слабости голосом промямлил Ли. Альфа усмехнулся и тяжело выдохнул, запрокинул голову, прижав затылок к чёрной стене. —Мне поговорить с ней? Она поймёт, если будет знать, как все на самом деле. Она знает, что тебе тоже не сладко жилось, но... Она тоже чувствует вину и.. —Прости, хён, меня сейчас стошнит, — отозвался Минхо и показал старшему лицо с зелёным оттенком, намёкая, что тошнит его совсем не фигурально — Я позвоню тебе завтра. Обсудим это. И.. Ещё нужно узнать, что за уебок дал мне бокал. —Думаешь, это было покушение? Пэнгфей, впрочем, и без ответа Минхо думал с ним одинаково. Ничего кроме фоссенсума гостям здесь не предлагали, значит, кто-то пробрался. И, видимо, кто-то очень хитрый и подвязанный, раз узнал, что Минхо здесь. —Ладно, — кивнул китаец — Тогда до завтра. —До завтра, хён. Минхо глубоко вздохнул, собрался с силами и решительно сделал первый шаг за порог. Ещё несколько, это было не сложно. За спиной закрылась дверь и будто сказала этим металлическим хлопком — пути назад нет. Пришлось сделать ещё несколько шагов, кутаясь в пальто от наступившего озноба. Минхо слабо улыбнулся от мысли, что пальто, совершенно точно, не его. У него такого и не было. Завтра нужно будет вернуть Пэнгфею.       А потом уже стало не до улыбок. Дальше самое сложное. Поднять лицо и увидеть Джисона. Хоть бы он стоял и ждал его и не пришлось бы позорно плестись до самой машины, поглядывая исподлобья. Хоть бы он ждал Минхо. И омега решил, если Джисон стоит и ждёт его, то, может, он и пожалеет, но точно знает что будет делать дальше. Вот только, никак не решится поднять голову. —Ты че... Типа плакал? —раздаётся в полутора метре. Минхо хихикает и теряет весь страх, смотрит на Хана открыто. —Как видишь, — отзывается Ли. Джисон озадаченно мнется, дует губы и прячет руки в карманы. Ему посмотреть на Минхо куда страшнее. —Ну и.. Как поплакал? Минхо расплывается в широкой, бесконечно счастливой улыбке и хотел бы улыбнуться шире, когда Хан конкретно залип, распахнув глаза и рот, на его такое лицо. Вот только шире уже некуда. Старший плетется к нему и подходит почти вплотную. —Ахуенно, — мурлычет Минхо. Омега смотрит на Джисона, как на нечто прекрасное и дорогое. А Джисон краснеет и пялится, не позволяя себе моргать. Альфа заторможено и как-то с шоком для себя осознает, что видимо, Ли Минхо всегда самый-самый. А он, Джисон, совершенно точно, бесповоротно влюбился снова.

***

      Неоновые огни распустившихся под луной ночных баров, клубов и подобных заведений манили со всех сторон. Машины вокруг гнали и петляли, обгоняя друг друга, словно так и просили заснять себя для какого-нибудь типичного сериала про развязную молодёжную жизнь. Всё вокруг оживало только-только, после часовой полуночной тишины и weekend из гарнитуры стал прекрасным саундтреком к начавшейся вокруг вечеринки. А вот Чан со своим соблюдением дорожных правил, остановкой на пустом светофоре под красным светом и наивной улыбкой от уха до уха — не вписывался совсем.       Он, вообще, редко сочетался с подобной атмосферой, которая навязчиво шла такому альфе. Но если бы Кристофер позволил себе что-то такое: вечер в клубе с кальяном, флирт с незнакомой омегой, которая соблазняется словно сама, накаченными руками из-под завернутых рукавов рубашки. Если бы Чан был таким, он бы обманул всех. И себя тоже. А себе Чан старался никогда не врать. Это на столько не входило в его планы, что он ни разу не попытался.       Ну такой он родился: по внешности идеальный альфа с длинным шлейфом разбитых сердец за спиной, а по природе — добрый мальчишка, игравший в куклы с младшей сестрой, в дочки-матери в детском саду, собиравший гербарии из засохших ромашек, любящий зелёный чай по утрам и заказавший по распродаже тапочки с динозаврами.       Чан был домашним и уютным, когда мог побыть сам с собой. Его крепкие широкие плечи цепляющие взгляды, по его собственному убеждению, были ему даны, чтобы однажды катать на них своего ребёнка. Венозные руки, как у греческих статуй — чтобы нежно обнимать своего будущего супруга. Он весь был создан для семейного счастья и осознавал это, кажется, с младенчества.       Тогда, ещё ребёнком, он думал, что женится на маленькой омеге, тихой и нежной как он сам. Они будут ставить пластинки на Рождество со старыми песнями, кататься на море, подпевая лидерам к-поп индустрии и пить по утрам любимый зелёный чай.       Потом Чан встретил Чонина. А Чонин беспощадно вырос совсем не в нарисованный Чаном идеал. И Чонин своим существованием будто объявил альфе: Не знаю, кого ты там себе хотел, но вот он я, и любить ты можешь только меня теперь.       Чан принял это. Хоть и надеяться на что-то, начинать отношения не собирался, но лично для себя факт любви принял. Потому что отпираться смысла не было, а врать себе он никогда не учился.       Ян был решительным и целеустремленным на столько, что мог бы биться головой об стену и разбить её в два удара, если бы ему было нужно. Чонину все в этой жизни будто должно было достаться за просто так. Так было суждено — все лучшее в этом мире должно быть у Чонина. Кристофер, от скромности, никогда не назвал бы свое сердце лучшим, как и свою любовь. Но все же подложил его к другим подаркам от вселенной почти у самых ног юноши. Был бы согласен и не удивлён такому раскладу, что подарок останется незамеченным в числе прочих. Чан бы никогда не подумал, что Чонин ответит на чувства, а если и ответит — будет серьёзен в них и не уйдёт наигравшись. А Чонин взял подарки от Чана, бережно прижал к себе и отдал свое сердце так легко, будто оно ему никогда и не принадлежало. Будто оно — всегда чаново и было. Чан снова чувствует сердце Чонина вместо своего, слишком трепетно и спешно оно бьётся в груди при мысли о скором свидании.       Машина осторожно, по всем правилам, паркуется у отеля, Чан быстро печатает несколько сообщений и не торопясь выходит, прижимается бедром к капоту и ждёт.       Чонин выходит намного раньше, чем Чан рассчитывал. Чем младшему стоило бы выйти. —Я же писал, — требовательно ворчит Ян, не торопясь с приветствиями и смешно дёргает руками — Напиши когда поедешь, а не когда приедешь. Если бы я случайно не увидел твою машину и чудом не был бы готов, ты бы тут замёрз к чертям.       Чан улыбается ласково, потому что вместе со словами младшего появляется бегущая строка с переводом: «Я тебя, честно, ждал. И у окна сидел. Если бы не приехал, сидел бы как дурак и до рассвета ждал. Но я верил, что ты приедешь. И холодно сегодня на улице, оделся бы теплее» —Привет, Йени, — Чан раскрывает объятия и, совсем непредусмотрительно, грудь. Чонин подлетает, стуча кулаками по телу, куда слабее, чем его натренированные руки могли бы. —Ты дурак, хён! И лжец! Ты ужасный обманщик! Тянешь все на себе? А я тебе для чего? У папы отец, а я у тебя, пойми ты наконец, дурилка. Я люблю тебя не просто так, все таки! Это много значит. Для тебя это вообще значит хоть что-нибудь? Ян показывает красное и смущённое лицо, которое все равно приходится немного наклонять, чтобы Чан разглядел хорошо. Блестит глазами обиженно и выпячивает нижнюю губу. Чан смеётся и чмокает осторожно, будто с одуванчиком целуется, и тот улетит неизвестно куда от неосторожного касания. Чонин прижимается ближе, сгибает шею до выпирающих позвонков, укладывая голову на плечо, позволяет Чану натянуть ветровку на свою спину и тихо дышит, замерев от ожидания ответа. —Ты значишь для меня бесконечно много. Я очень тебя люблю, — тихо говорил Кристофер, не делая из этого никакой тайны — Очень-очень. Но так сложно привыкнуть, что ты такой сильный. Даже сильнее меня. Пухлыми губами альфа осторожно касается горбинки последнего шейного позвонка и укладывает крепкий подбородок на плечо любимого. —Ой, а что это? —Чонин будто и не слушал.       Юноша так резко вскинул голову, что затылком ударил старшего по скуле. Тому оставалось лишь терпеливо улыбнуться и проследить взглядом к тому, что зацепило младшего. Он с трудом вывернул голову, задыхаясь от колющих лицо чужих волос. И, на самом деле, это не имело смысла. Ведь Чан прекрасно знал, что на переднем сидении у него пакет, конечно, для Чонина.       Не было смысла тянуть, альфа отстранил от себя парня, открыл дверь переднего сидения и не успел даже потянуться к пакету, как любопытный Ян уже занырнул внутрь и растормошил пакет. —Так... Ага... —омега старательно хмурил брови и стягивал губы в забавный бант, не показывая улыбку — А у тебя такой же, но серый и с волчонком? Он заботливо держал в руках не слишком длинный, на два оборота максимум, красный шарф. Скорее даже оранжевый или что-то очень смежное между этими цветами. В углу, словно спрятана, аккуратная вышивка лисьей морды с мило зажмуренными глазами. Чан гордо кивнул и добавил, сверка ямочками: —Ты же такое любишь? —Это ты любишь, — фыркнул Чонин и подошёл вплотную, накидывая шарф на крепкую шею и заботливо поправляя — А я люблю тебя. И я хочу шарф с волком. А ты носи мой. —Чонин, но он... —Яркий? —Ян изобразил такое удивление на лице и с трудом не засмеялся на растерянное и жалостливое лицо возлюбленного — Ну, да, Чанни. Ты, возможно, сейчас лишишься сознания, но можно носить не только черную одежду. —Она просто легче всего сочетается, — хмыкнул старший. —Яркий элемент не помешает. Омега решительно хлопнул старшего по плечами, упокоив на них руки и чмокнул пухлые губы. Отстраняясь от них так спешно и неловко, будто совсем не он полез целоваться. Чан захихикал, задвигав плечами, и прижал Чонина ближе к себе, чтобы не струсил, не убежал. Бедному Чонину оставалось лишь страдальчески морщится, получая бесчисленную дробь поцелуев по лицу. —Это там Чан и Чонин, — утвердил Минхо, прижимаясь виском к стеклу.       Джисон чертыхнулся и хотел придать газа, но не смог. Чтобы Минхо не вывернуло, приходилось тащиться как улитка. На самом деле, это "как улитка" означало простые соблюдения скоростных ограничений, но для Хана это было непривычно. —Останови машину, я пойду закопаю Чана, — буркнул Минхо и замотал головой, пытаясь найти ручку. —Нет, — нажатием нужной кнопки Хан заблокировал двери. —Что значит нет? — омега ударил кулаком по стеклу и со злостью проводил взглядом ускользающую парочку — Хан Джисон! Хан Джисон, мы проехали. —Ли Минхо, — в тон ему отрезал Хан — Посиди тихо. —Я хочу поговорить. Когда ты перестал любить разговоры? —А когда ты начал в них участвовать? Минхо насупился и развернулся к младшему почти спиной, заерзав на пассажирском. Ещё теснее прижался щекой к стеклу и засопел. Трезвость, наступившая после эмоционального взрыва постепенно ускользала. Мозг облеплялся туманом, старший всё хуже контролировал себя. —Мы же не едем домой? —проворчал Ли в таком состоянии не способный продержаться и двух минут без болтовни. —Ты не хочешь домой? Тебе нужно отсыпаться. —Не хочу, чтобы эти гиены видели меня таким. —Тогда, — Джисон неуверенно повернул на старшего голову, совершенно наплевав на дорогу вбегающую под колеса машины — Мне тоже стоит потом забыть тебя таким? —Нет, — Минхо косится, морщится и для убедительности качает головой, а потом шепчет — Ты, пожалуйста, не забывай. Это очень важная ночь, понимаешь? Я должен исправить все за одну ночь. Хан, конечно, не понимает. Но глядит понимающие. И очень внимательно вытягивает лицо к Минхо, чувствуя, что тот говорит о чем-то очень значимом. Не в масштабе человечества. На человечество Хану было бы плевать. А вот то, что случается в масштабах жизни Минхо до невероятного волнительно. —Хорошо... Значит, в мотель? —Мотель, — кивнул Ли и мученически прикрыл глаза.