Я останусь с тобой

Всё сжалось до одной точки, одной секунды, единственного мгновения, когда, закончив уже вторую операцию, я опустился рядом и снова, равно как в первый раз, осторожно обнял тебя, боясь потревожить и навредить. Где-то там, будто сквозь толщу воды или сотни километров, приглушённо раздавался монотонный шум — нас наконец-то нашли, — где-то там слышались возгласы счастья и облегчения. Кажется, всё завершилось благополучно. — Там… вертолёт? — ты чуть подняла голову, отодвигаясь. Твой голос ощущался едва не беззвучным, практически сорванным, как будто это ты, а не я, бесконечно звала меня, потеряв среди снежных завалов и невесть откуда взявшейся полуденной темноты. Я попытался проследить за твоими глазами, но, насколько я мог сейчас видеть, ты просто ловила любой доносящийся звук, невидяще глядя куда-то поверх моего плеча. — Ну вот и спасение, — я хотел искренне улыбнуться тебе, не выпуская из рук, но эта улыбка вышла перекошенной и кривой, хоть я действительно был рад за нас всех, каким-то чудом избежавших серьёзных последствий без малого катастрофы. Честно сказать, поддаться всеобщему ликованию просто недоставало сил, да и когда ещё выдалась бы хоть минута, чтобы перечеркнуть все обиды и вернуться туда, где мы были по-настоящему рядом? Я вновь придвинулся к тебе. Ты вновь отозвалась, потянулась ближе, ты снова уронила голову на плечо и сама нерешительно обняла; я последним усилием удержался от того, чтобы просто поблагодарить тебя, что весь этот отпуск всё равно останется в памяти чем-то светлым и очень родным, и пускай обернувшийся катаклизмом и ужаснейшим страхом тебя потерять. Иногда казалось, словно, невзирая на какие-то безобидные перебранки между нами скорее для вида, ты и сама хотела вернуться в недавнее прошлое, принадлежащее нам двоим, едва не сильнее меня. А сейчас… сейчас, верно, я должен был наконец отпустить тебя. Скоро мы вернёмся домой, в Москву, в Склиф, и скоро мы снова примемся за старые роли людей, отпустивших друг друга; я приду к Светлане в квартиру отца, а тебя будет дожидаться Алеников, и дай Бог, чтобы ты оставалась с ним в безопасности, чтобы ты была счастлива, хоть я сам совершенно не верил ни в ваше с Толиком светлое будущее вдвоём на костях погребённого трагичного прошлого, ни в нашу со Светой беспредельную искреннюю любовь, даже если она действительно меня любила. Но такова была реальность: было слишком поздно что-то менять, было слишком неправильно вклиниваться в твою едва устаканившуюся жизнь, в который раз переворачивая её вверх дном… было слишком необходимо теперь — продолжать обнимать тебя, втайне мечтая о том, чего уже никогда не случится. Я почти отступил, практически ушёл — только прежде расслышал какой-то нечёткий звук точно бы от тебя; ты… дрожала? — и я, всё ещё удерживая тебя, посмотрел вниз, отыскивая твои глаза, но ты — господи, я едва ли когда-нибудь видел тебя в таком состоянии — ты вцепилась в мои плечи, ты рвано, обессиленно выдохнула, как будто сдаваясь, и, кажется, всхлипнула, перестав сдерживать слёзы. — Ириш, что ты… что такое? Тебе больно? — я немедленно отстранился, чтобы проверить твою ногу, хоть и был уверен, что с медицинской стороны, и пусть в полевых условиях, всё было сделано максимально аккуратно и точно. Ты почти незаметно качнула головой, но вжалась только сильнее, как будто от боли. Я нашёл в себе силы снова обнять тебя, снова провести рукой по волосам. — Я просто… очень устала, — ты зашептала, сбиваясь, проглатывая слова, твой голос звеняще дрожал, и теперь я сам ловил каждый звук, боясь упустить или не расслышать. — Всё… навалилось, как ком… Суицид, понижение, постоянные обвинения за глаза или напрямую, в лицо… какое-то тотальное непонимание, как вообще дальше жить, и вот эта… лавина теперь… всё так бессмысленно. Я думала, когда упала туда и меня завалило снегом, что вот сейчас я умру, потому что не смогу выбраться и замёрзну, и это будет абсолютно логичный финал всей цепочки бесконечных перестановок и разрушений. Что всё, начиная с этого чёртова выстрела, а может, гораздо раньше, на самом деле к этому шло. — Ну что ты такое говоришь, Егорова, — я невесомо поцеловал тебя в висок, чтобы хоть как-нибудь поддержать, потому что все слова разом исчезли — до одного вылетели из головы. — Мы искали тебя с Хромовым, звали, слышишь, мы бы тебя не бросили… «Я бы не бросил тебя» застревает внутри нестерпимой тяжестью на сердце, но я не смею этого произнести. Я обещал тебе, что не оставлю, если только я не умру, и я сделал это снова, и, наверное, я продолжал делать это с близкими мне людьми всю свою жизнь, безотчётно ли или сознательно. Эти слова прозвучали бы только насмешкой. — Ты же знаешь, что, когда мне больно, мне всегда лезет в голову что-то совершенно нелепое, вот как сейчас. Да, сотню раз да — и я очень отчётливо видел перед глазами тебя, из-за лёгкого недомогания с головой завернувшуюся в старый затасканный плед и бросившую меня одного на одной из очень важных для меня конференций, когда я заканчивал аспирантуру, хоть ты обещала быть рядом и непременно меня поддержать… мы поругались тогда ещё очень нелепо, я сознательно не говорил с тобой кряду несколько дней, пока ты сама не пришла ко мне, совершенно измучившись от этой дурацкой разлуки, — и кто же знал, что когда-нибудь всё обернётся вот так. Тридцать с небольшим лет назад — только вообрази — мы просто не могли бы представить себе расставания сроком больше, чем во сколько-то дней. — Я знаю, — улыбнулся тебе, даже если ты не могла этого видеть. — Я помню, Ир. Я помню о тебе всё. Мы молчали, и в этой тишине, в этом почти что беззвучии наконец стало абсолютно спокойно. Я заметил силуэт Брагина рядом с ребёнком и Ниной: он повернулся к нам, мгновение смотрел на нас, улыбаясь, а потом оставил одних, опуская глаза. Я правда не понимал, почему после всего, что с нами было, ты всё ещё могла сколько-нибудь доверять мне, рассказывая, что у тебя на душе. — Ир… наверное, к этому всему ещё надо добавить Аленикова, ведь так? Это он обвинял тебя? — вполголоса спросил я; я не хотел говорить о том, что и без твоего подтверждения я был абсолютно уверен, что это делал именно он. Окажись я тому свидетелем, я бы, может, ударил его или просто тебя защитил, но вместе с тем я не хотел, чтобы ты думала, что я вмешиваюсь в твою новую личную жизнь. Может быть, ты действительно стремилась обрести спокойствие и гармонию с ним, может быть, вы сблизились по-настоящему, даже если я не хотел этого видеть. — А кто ещё? Он… да, он мне и говорил, и писал, что угодно, и… знаешь, иногда страшно становится, — я застыл, сохраняя в памяти эти слова. Я отчётливо знал, что ты не должна была жить вот так, ты не должна была быть с таким человеком, как он, ты не заслужила ни одного из этих ударов несправедливости, обрушившихся на тебя все в одно время, но понимание, что и я сам неоднократно причинял тебе боль, не позволяло винить никого. Вместо ответных слов тебе я чуть отстранился, взглянул на тебя — и, не в силах остановиться, наклонился и легко коснулся губ. Здесь, на турбазе, мы могли быть теми, кем мы очень хотели бы быть, мы каким-то образом вырвали, выцарапали право на эту толику тепла у реальности, и я знал, что всё будет кончено, когда мы вернёмся. Но сейчас ты, закрыв глаза, успокаиваясь и согреваясь, обняла меня одной рукой и притянула к себе, и всё остальное перестало иметь какое-либо значение, пока рядом с нами не послышались чьи-то шаги. Брагин, за что я был безмерно ему благодарен, на миг остановился, прежде чем подойти совсем близко. Я кивнул ему, отпустив тебя; твои глаза чуть заметно блестели, но это запросто можно было списать на отражённый в них свет. — Ирина Алексеевна, как вы? — он принялся осматривать тебя с той едва различимой тревогой и теплотой, которые мелькали в его взгляде всякий раз, когда он беспокоился о ком-нибудь из своих. Сегодня всем пришлось нелегко, и на его лице открыто читалась та же усталость вперемешку с облегчением и надеждой. — Я? Всё хорошо, — спустя секунду ты вернула ему слабую улыбку. — Как Нина? — Как видите, в полном порядке, — словно в подтверждение мы услышали пронзительный, живой детский плач рядом с ней. Я в последний раз посмотрел на тебя, прежде чем направиться к коллегам там, на воздухе. Мягко тронул плечо. Когда мы наконец выдвинулись назад, всю дорогу и все пересадки я держал тебя, не позволяя упасть или оступиться, и ты не пыталась воспротивиться, принимая заботу. Как и по пути сюда, кто-то смеялся, болтал, кто-то спорил, кто-то задумчиво или решительно смотрел вперёд, и отголоски волнения и боли от всего пережитого в «Горном орле» медленно отступали. Солнце искрилось, сверкая на пиках заснеженных гор.