Я останусь с тобой

Наверное, этому не было никаких видимых мне предпосылок, но с отъездом в горы на отдых мы с тобой словно сблизились, хотя, в сущности, ничего не поменялось. Или, может быть, мне хотелось бы в это верить, и в этом было всё дело; как бы то ни было, подчас отчётливо казалось, будто все задуманные тобой случайно-неслучайные взаимодействия — вроде подсаживания ко мне в самолёте или сопровождения утром на воздухе — действительно были подчинены какой-то единой цели. Я не пыталась её разгадать или не допустить, я и сама невольно втянулась в эту внезапно затеянную игру, точно бы всё между нами было как прежде. Несомненно, куда больше хотелось бы проживать это по-настоящему, не опасаясь разрушить всё в один миг. Я сама без промедления подошла к тебе, когда во время утренней пробежки ты вдруг остановился, переводя сбившееся дыхание. Может быть, моё беспокойство, замаскированное под очередную попытку тебя уколоть, читалось тобой очень легко. Но, честно сказать, сейчас мне было всё равно, что ты мог об этом подумать, потому что я совершенно не помнила, когда после нашего разрыва мы с тобой в последний раз говорили тепло, адекватно, нормально, без сильного желания зацепить, отомстить или принести дискомфорт как-то иначе; я не помнила, когда мы просто были наедине, без взглядов коллег, прямо или вскользь устремлённых на нас, без Аленикова, без кого-либо, кто мог бы что-то испортить. Свет восходящего солнца дошёл до самых ладоней, словно пронизывая собой всё, что бы ни было ему неустранимой преградой. Почему-то мелькнула мысль, что вопреки всему, что только могло случиться, оно отрывалось от горизонта к самой высокой точке на небе всегда, а затем я снова подумала о тебе. Да, я и не собиралась отрицать тот факт, что желание как-то задеть, равно как резкий холод в словах, в гораздо большей степени наблюдались с моей стороны, чем с твоей, но… может быть, этот выстрел, эта пройденная нами точка невозврата вдруг повлияли на что-то внутри — и завеса непримиримой обиды и язвительных упрёков схлынула, не оставляя после себя ничего, а видеть, слышать, чувствовать тебя рядом вновь стало необходимостью. Ты продолжал смотреть на меня, ты пытался всегда находиться словно по совпадению близко, ты наконец был жив и здоров, а не беспрестанно сконцентрирован на своём сердце и каких-то чудовищных мыслях… и в какой-то момент, забывшись, я на самом деле почти не почувствовала разницы между нами теперь и нами в исчезнувшем прошлом. Ты прошёл за мной — я знала, что за мной, что бы ты ни сказал, — полтора километра пешком, и мне правда стало как-то… теплее. Ты помог мне с необходимой для катания обувью, будто это всё ещё было совершенно естественно для нас, а я и не подумала возразить, и теперь мы действительно были одни, вдали от всех наших коллег, которые, как и мы, разошлись кто куда; но когда ты заговорил о радости совместного отдыха, понимая ли под этим «мы» нас всех или, может быть, лишь нас двоих, я не смогла удержаться от исполненного неразличимой горечи и, я знаю, пророческого: — Забудешь. Когда приедешь, обязательно всё забудешь. Я была совершенно убеждена в том, что так оно и случится. Даже если мы по-настоящему помиримся здесь, даже если сосредоточим весь мир друг на друге, эта удивительная жизнь оборвётся, когда ей придёт срок истечь. Ты забудешь меня и будешь только иногда сталкиваться со мной в ординаторской или операционных, а я забуду, что мы были счастливы, и иногда — иногда ли? — я буду скучать по тебе и по этому времени. Мы просто вернёмся к тому, где мы остановились перед поездкой сюда. Всё, что между нами происходило, имело значение только сейчас, сегодня, в эту секунду. Ты правда заботился обо мне, и я это видела, ты хотел бы вовсе не отпускать меня от себя — но я с самого начала была нацелена здесь покататься, и, конечно, я знала, что так и сделаю, составишь ли ты мне компанию или будешь меня дожидаться. Я сказала что-то про новую жизнь и про новые ещё не покорённые вершины в ней, но на самом деле больше всего хотела бы вернуться к чему-то пройденному и просто застыть, просто остаться там навсегда. Ты секунду молчал, размышляя о чём-то своём. Вспоминая её, вспоминая ли нас — я не знала. Ты до самого начала моего спуска продолжал давать наставления, и я — снова — почти растворилась в этом моменте, хотя и не забывала говорить что-нибудь соответственно нашим нынешним отношениям — с тем, чтобы всё не казалось совсем очевидным. А спустя миг ты остался уже вдалеке, и ты что-то кричал, но я едва разбирала слова, слишком увлечённая развернувшейся перед глазами картиной бесконечного снега, светлого просторного неба и гор. Даже разлучившись с тобой, быть может, на час-другой, я очень хорошо знала, что ты всё равно где-то рядом. Всё оборвалось одномоментно. Я правда не заметила надвигающейся катастрофы, я была всецело вовлечена в созерцание и движение, пока не услышала твой отчаянный крик; ну вот, я была в этом права, ты всё ещё не выпустил меня из виду, подумала я, а затем поняла, что заехала куда-то туда, где совершенно не было видно других лыжников, а с гор — я с нарастающей тревогой смотрела на них — стремительно спускались огромные клубья снега, предвещающие скорые разрушения и, что вероятно, смерти. Конечно же, в один миг мне стало по-настоящему страшно. Ты кричал, чтобы я уходила, и я чувствовала подступающую лавину совсем близко ко мне — и во сто крат быстрее меня самой. Я только успела упасть, чтобы не стоять на ногах, когда меня снесло непереносимой тяжестью снега, и я провалилась куда-то дальше и вглубь, больно зацепилась ногой за что-то острое, упала на спину, ударившись руками и головой, и, наверное, потеряла сознание, или мне только так казалось, или меня вовсе больше не существовало. Было холодно, больно и пусто внутри и повсюду — и не было ни единого шанса ни выползти отсюда самой, ни закричать, призывая на помощь; просто дышать удавалось с трудом, шевелиться совершенно не получалось, и в глазах не осталось ни борьбы, ни слёз, ни толики живого тепла. Я просто поддерживала какую-никакую связь с внешним миром, не закрывая глаза, но на большее не было никаких сил. В голову лезли всякие жуткие вещи, и я вспомнила твою тревогу обо мне с невыразимым сожалением, потому что могла больше никогда тебя не увидеть. Ты нашёл меня. Я увидела твоё предельно взволнованное лицо, когда сквозь раздвинутый в стороны снег проглянуло слепяще-белое солнце, но гораздо раньше я услышала твой голос; острая боль в ноге и холод во всём теле сковали словно цепями, но ты звал меня, бесконечно повторяя какую-то монотонную успокаивающую бессмыслицу, и мне удалось сосредоточиться на твоём голосе. Я слышала только тебя. — Сейчас, потерпи, милая, — но в таком состоянии я не могла ни кивнуть, ни ответить тебе; я то ползла, то почти шла, то едва не заваливалась вперёд и вниз, я не видела дороги, не помнила, сколько ещё нам осталось, и мне было критически необходимо цепляться за что-то, что вело бы к тебе. Осознание реальности возвращалось клочьями, вспышками, и во мне всё ещё было слишком много холода и пустоты, чтобы полноценно говорить и дышать. Всё, что я чувствовала, — это ты, всё, на чём я фокусировала взгляд, на чём удерживала внимание, чтобы не провалиться в беспамятство, — ты, только ты, и я просто доверилась тебе, зная, что ты сделаешь всё возможное, зная, как сильно ты за меня испугался. Глаза просто слипались, но я не могла спать. Что-то сзади шумело, кто-то говорил, обращаясь ко мне, но я могла только помнить, что ты со мной рядом, ты здесь. Позже, оглядываясь на эти воспоминания и вопреки всей экстремальности происходящего желая сюда вернуться, я отчётливо понимала, что все границы и стены, всё надуманное и всё окончательное между нами в действительности рассыпалось ускользающим сквозь пальцы песком, когда речь зашла об опасности и бесконтрольном страхе потери. Ты не отпустил меня, перевязывая мне ногу, когда, кажется, я начала каким-то образом приходить в себя, а затем… затем я больше не смогла этого выносить — подалась к тебе, и ты одновременно бережно и сильно обнял меня, отстраняя от всего мира. Я поняла, что теперь всё было кончено: я была здесь, и ты был здесь, и мы были друг у друга, и было совершенно не важно, сколько времени вот так, вместе, нам с тобой отведено. Я нуждаюсь в тебе, отчётливо проговорила я сама себе, но мне не хватило сил, чтобы это сказать. Мы оба не говорили ничего, но теперь, в этом молчаливом признании, нам с тобой и не нужно было никаких объяснений и слов. Я просто — в ответ тебе — не отпускала тебя.