Я останусь с тобой

Возвращение в Склиф вышло каким-то смазанным, и, казалось, я и цеплялась-то только за то, что теперь мы с тобой снова встретимся, — нет, правда, других поводов, чтобы настроение сколько-нибудь изменилось, я вот так сразу не видела. Внезапно в министерстве всё покатилось куда-то вниз по наклонной, и спасибо, что Бреславец пришёл и как-то за меня вступился, — так оставалась надежда, что хотя бы его слова повлияют на этих чиновников, едва смыслящих в медицине, какой она есть… да пошли они к чёрту. Сегодня-завтра должно было всё решиться. Я говорила всё, когда мы с ним вдвоём остановились у перил, абсолютно неподдельно, искренне, честно, так, как я понимала, как знала, как чувствовала. Я отдала этому отделению слишком многое, я сделала для него слишком много, чтобы теперь отступиться, уйти, чтобы сдаться. Если бы я правда была виновата, если бы эта вина была несомненной, то вполовину не было бы настолько обидно, то я ещё как-то могла бы смириться… Если только это будет решение о какой-то другой кандидатуре, если это будет новый для нас человек или, может, один из сотрудников Склифа, неважно, — то я явственно понимала, что не знаю, как смогу выстроить с ним более-менее адекватные доброжелательные отношения. Да и сам Бреславец только и ответил мне, что, вероятнее всего, наше отделение не расформируют, но кого они назначат руководить — на это, наверное, оставалось лишь слепо надеяться. «Ты должна быть на этой должности, Егорова. Я просто не вижу никаких других вариантов», — сказал ты, я верила, что искренне, совсем недавно, как будто ещё вчера. Я на самом деле была очень благодарна тебе за поддержку. За то, что ты был рядом, что я могла верить тебе. Об остальном… нужно было просто не думать. Не думать. Они обещали принять решение в ближайшие сроки. До этого времени гадать было просто бессмысленно. Ты зашёл в ординаторскую, когда я оканчивала приводить себя в надлежащий вид, и я первая тебя окликнула. Да, среди всей этой круговерти, среди снова поднявшейся тревоги, не дающей покоя на душе, мне было очень важно видеть и слышать близкого человека, от которого не ждёшь никакого удара в спину, — просто ты уже не был способен ударить ещё сильнее, усмехнулась я про себя, но я очень хотела быть уверенной, что все наши обиды и предательства и правда навсегда в прошлом. А в будущем — да кто из нас знает, что в нём может случиться? Ты искренне мне обрадовался и, кажется, даже стал со мной чересчур весел — я поймала себя на мысли, что ты сохранял со мной какое-то расстояние только благодаря беспрестанно снующим коллегам, а иначе бы это внезапное счастье проявлялось куда более бурно, но, впрочем, тогда, у главного входа, я сама дала тебе отчётливую надежду — её не увидел бы только слепой, а ты ловил каждое моё слово, каждое движение, каждый взгляд. Мы вышли из ординаторской вместе, и ты неощутимо — но я это почувствовала — сжал мою руку в своей. — Что там было-то в министерстве? — ты вгляделся в моё лицо, стремясь отыскать ответ. — Я надеюсь, нам не стоит об этом беспокоиться? И как бы я ни убеждала себя не думать, не думать, не думать об этом — все эти до одной мысли, какая-то подсознательная тревога, неконтролируемое волнение прорвались все одновременно, и, конечно, ты различил всё это на моём лице очень легко. — Ир, ты… там что-то не так? — Они сказали… — я не понимала, почему, почему теперь, почему снова с тобой голос дрожал и почти срывался. Почему стало трудно вдохнуть — и я на ощупь искала твою руку, твой голос, я, как и там, в горах, искала тебя, чтобы вернуться в реальность. — Они сказали, что примут решение. Я была временно отстранена, а теперь… теперь я просто не знаю, что думать. Может, они вообще нас закроют, расформируют, может, назначат кого-то другого, может… Ты на секунду коснулся моего плеча, и сам не сразу подобрав слова. — Я думаю… я думаю, что всё разрешится благополучно. Как бы там ни было… знай, что я за тебя, мы все за тебя, и это самое главное. Мы приняли пациентку вдвоём, мы оперировали тоже вдвоём; я правда повторяла как мантру, что сегодня, сейчас, здесь мы не должны допустить ничьей смерти, — и это помогло вернуться сюда, вернуться к тебе, это помогло забыть обо всём, когда каждая секунда могла оказаться той самой, когда всё станет бесповоротно известно и решено. Мы вместе шли назад. Я ничего не говорила тебе, ты ничего мне не говорил — но мне было абсолютно достаточно того, что мы справились с операцией и справляемся с нынешним подвешенным состоянием вместе, не оставляя друг друга, снова научившись слышать, чувствовать, доверять. Это правда: вопреки всему, несмотря ни на что — я просто тебе верила, я верила тебе, не ища никаких доказательств твоей искренности со мной, потому что они были мне не нужны. Ты шёл рядом со мной, чуть улыбаясь, и я так же легко улыбалась тебе, и сейчас, именно в этот момент, я как никогда хотела перечеркнуть всё отрицательное между нами — навсегда, насовсем уничтожить, — я хотела принять всё, что ты захочешь и сможешь мне дать, я хотела тебе доверять, я хотела за тобой идти, я хотела всегда с тобой оставаться. Ты чуть отстал — заметив не сразу, я оглянулась назад: ты говорил с кем-то по телефону, и твоё лицо почему-то изменилось. Исказилось в один миг. Ты посмотрел на меня — или, может быть, сквозь меня, и, казалось, ты был без малого ошеломлён; мне стало не по себе, и я не раздумывая устремилась к тебе. Ты оборвал звонок. — Ир, скажи, — ты спросил о чём-то прежде, чем я успела сказать тебе хоть одно слово. — То, что у вас сейчас происходит с Алениковым… — С Алениковым? — нет, я, конечно, могла ждать какого угодно вопроса, но я действительно не поняла, почему вот так вдруг ты решил вспомнить о нём. Алеников по-прежнему молчал — это продолжалось с того времени, как мы вернулись в Москву, и ты прекрасно об этом знал. — Почему ты… — Просто скажи: тебя сейчас всё устраивает? Как ты сама к этому относишься? Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что ты хотел узнать, о чём ещё хотел спросить. Ты сомневался в том, разыскиваю ли я, жду ли его, хочу ли позвать его и наконец быть им услышанной? Могло ли не быть очевидным, что теперь, когда мы с тобой снова сблизились, когда всё между нами снова было по-настоящему, это всё больше не имело и не могло иметь никакого значения? — Я отношусь к этому абсолютно прекрасно, и я хочу, чтобы всё это так продолжалось и дальше, я не понимаю, почему ты сейчас о нём спросил, — я подошла ещё ближе, ответив. Это было правдой: да, пускай бы он просто исчез не на пару недель, а совсем, затерявшись в своих множественных срочных делах, может, на что-то бы переключился, и пускай бы забыл про меня, потому что всё это никогда не было чем-то действительно важным, потому что ты снова был здесь. — Что-то случилось? — приподняла твоё лицо за подбородок, чтобы видеть тебя. — Что, говори, — мне показалось, что, что бы ты только что ни узнал, по какой-то причине это оказалось крайне существенным для тебя. — Нет, ничего, — ты спрятал телефон в карман, спустя миг подняв глаза. — Надо сказать, я просто слегка растерялся, а так… ничего непредвиденного, Ирина Алексеевна, — ты сделал акцент на последних словах, и я не смогла разобрать, в чём здесь было дело. Ты обратился ко мне по имени-отчеству, и я невольно оглянулась, но никого не увидела поблизости. Мы с тобой ненадолго разошлись, а затем нас — уже сегодня, сейчас — собрал Бреславец, и каждый из нас, из нас всех, был абсолютно уверен, по какому конкретно вопросу. Решение было рассмотрено и принято. По какой-то причине, а может быть, бессознательно, ты стал впереди меня, и у меня мелькнула очень странная мысль, что, мне казалось, напротив, ты должен был оказаться чуть позади жестом незримой поддержки и защиты, — я отогнала её прочь, я полностью сконцентрировалась на словах, как выяснилось вскорости, нашего временного завотделением. — А заведующим отныне назначается врач-хирург, хороший врач, — Михаил Иосифович со значением посмотрел… на меня? — или… нет, на кого-то из нас, я не смогла, я не успела разобрать направление его мимолётного взгляда. — Кривицкий Геннадий Ильич. Я… кажется, осознала всё только спустя секунду. Мне очень нужно было посмотреть на тебя, я должна была видеть твоё лицо, твои глаза, я должна была знать, что это значило для тебя самого, — но ты стоял впереди, и я не могла тебя видеть. — Мы его поздравляем. «Ты должна быть на этой должности». — Надеемся, что у него будет хорошая работа. «Знай, что я за тебя». — Поздравляю. «Ничего непредвиденного». Всё, что я видела перед собой, — только взгляд Брагина, безмолвно выражающий сочувствие и поддержку. Но я не видела твоего. Я… не могла ничего понять, соединить, сопоставить. Что-то не складывалось. Я почти успела поймать тебя за руку — только ты словно провалился сквозь землю. Я окликнула, позвала тебя — ты не слышал, не слышал или не… Нет, иного здесь просто не могло быть. Я должна была найти тебя. Я должна была увидеть тебя. Я должна была тебе верить. Я набрала тебя, наверное, слишком поздно, потому что не смогла дозвониться. Ты был где-то в дороге, не слышал… Ты услышал бы, если бы только ты мог. Я позвонила тебе снова, попутно садясь в подъехавшее такси, и уже на половине дороги домой мне пришла в голову внезапная мысль приехать к тебе, от которой не вышло совсем отмахнуться. Я могла просто дождаться завтра, чтобы обо всём спокойно поговорить, но необъяснимо я чувствовала, что должна была сделать это немедленно, словно потом станет поздно, словно потом может что-то случиться. Я велела таксисту ехать в другом направлении, и мне было совершенно плевать, что он подумал обо мне в эту секунду. Это не имело никакого значения. Я знаю, ты уже должен был быть дома, с отцом; я приду к тебе и просто с тобой поговорю. Мне в эту минуту, сейчас, было крайне необходимо убедиться, что ты настолько же ошеломлён и растерян, что ты не сказал им ни слова только по этой причине, что я не сумела дозваться тебя по случайности. Я знала, я верила тебе невзирая на все эти обстоятельства до одного. Я верила тебе, а значит, весь ворох сомнений развеется, словно песок, когда я снова увижу тебя. Когда ты окажешься рядом. Только это доверие рассыпалось на осколки, разбилось, разрушилось, навсегда исчезло из сердца, и я отстранённо ощутила, что смотрю на тебя сквозь слёзы. «С моей стороны это будет окончено, можешь не сомневаться». Ты… вы с ней… открывали шампанское, веселились, смеялись, вы… что-то праздновали? «Я на самом деле хочу быть рядом с тобой». Ты поднёс её руку к губам. «…я буду стоять с тобой здесь и смотреть на тебя…» Она посмотрела на тебя любящими глазами, она погладила тебя по щеке. «Потерпи, милая…» Ты обнял её в ответ. Я враз охрипшим голосом скомандовала таксисту ехать обратно, ко мне. Я больше не могла ни видеть, ни слышать тебя, и… если бы только эта злость могла хоть немного помочь прийти в адекватное состояние. «Просто ты уже не был способен ударить ещё сильнее…» — господи, я правда могла так подумать? Я правда могла подумать, что ты… что… чего я могла от тебя ждать, во что я, скажи, могла верить? Но, конечно, тебе в очередной раз удалось удивить меня, да ты меня просто потряс этим твоим назначением: сколько прямого или неявного обмана было в словах твоей поддержки, как долго ты знал об этом? Потому что если бы ты не знал, если бы ты до последнего верил в меня и моё возвращение, если бы ты был действительно за, а не против, то смог бы ты не сказать им ни одного слова, смог бы молча принять поздравления и просто исчезнуть, больше на меня не взглянув, а счастливо воссоединившись с любовницей, с которой вы, очевидно, никогда не расставались, что бы ты мне ни говорил? А может быть… может, ты знал обо всём ещё очень давно, а твоё приближение ко мне, пока это было необходимо, играло тебе только на руку? Я не знала, не помнила, как добралась до квартиры, как оказалась в домашнем, как принялась без остановки ходить из угла в угол по комнате, чтобы… да чтобы что? Я не знала, что я делала, я не знала, зачем я это делала, я только знала, что я была в ужасном состоянии внешне и внутренне и едва могла отыскать в себе силы хоть как-нибудь действовать, и пусть глупо, и пусть совершенно бессмысленно… Ранним утром стало немногим лучше: я только собрала воедино все бумаги на моё имя и принялась их разбирать, чтобы хоть чем-то себя занять. Ровно в этот момент — наверное, чтобы просто меня добить, — кто-то позвонил в дверь. Если бы это был ты… я не знаю, что бы я сделала. На пороге стоял Алеников — с чемоданом, совсем как когда-то ты. Всё неумолимо скатывалось в какой-то абсурд. И… почему-то удивительным образом пазл вдруг сложился до единой детали, стоило мне лишь увидеть его. Мог ли он способствовать твоему назначению из… мести, быть может? Хотел ли он этой мести даже теперь, какую игру со мной он всё это время вёл, где проходила граница между его истинными намерениями и тем, что он давал мне понять? Я впустила его, потому что тебя не было и, наверное, уже никогда не могло здесь быть, а Алеников был к тому же полезен, если я хотела каким-либо образом вернуть себе должность, которую всё ещё полагала предназначавшейся мне по праву. Да, я действительно могла рассматривать наши с ним отношения с такой стороны, но, если ты когда-нибудь думал, что, в свою очередь, я была нужна Аленикову как друг, женщина, как близкий ему человек, это было абсолютно наивно и глупо, это было совершенно немыслимо. Наверное, я вообще едва ли когда-нибудь видела его предельно честным со мной… разве только, быть может, когда он рассказывал мне о своей семье и своей жене. Тогда… тогда правда казалось, что он на это способен, тогда был жив его сын, тогда между нами с ним не стояло этой смерти и моего понижения, и хоть я отдавала себе отчёт, что Алеников нуждается во мне прежде всего как в работодателе и начальнице его Толика, а я просто пытаюсь сколько-нибудь забыть о тебе, погружаясь с головой в этот омут, — на самом деле существовала мысль, что из всего этого может что-нибудь получиться. Позже, со временем, после того как ты окончательно от меня отдалишься, а я достигну того предела, той последней черты, что поверю в весь этот фарс, затеянный как угодно, но только не искренне. А теперь я отчётливо понимала, что он никогда не простит мне самоубийства своего сына. Но он стоял здесь, у меня в дверях, и я позволяла этому продолжаться, уже теперь — из желания практически каким угодно путём и средством вернуть себе кресло завотделением. Да, это, может быть, было потребительски, бесчувственно, бессердечно, но что он, что вы оба сделали, чтобы подвести меня к этому состоянию? Кажется, всё, что только могли. Перед глазами снова встала картина, которую я не имела возможности стереть из памяти, как бы того ни хотела: ты и она, счастливые, отмечающие знаменательное событие, оставившие весь мир позади. Я не знала, что было у тебя на уме, почему ты в который раз уничтожил что-то, чего мы достигли, но… я, не выдержав, одним движением сбросила все бумаги на пол, куда-то к ногам Аленикова, пытающегося меня успокоить. Ещё и это твоё назначение, в отношении которого я совсем не была уверена, что ты был ему хоть в какой-то степени удивлён. Ты вчера не сказал им ничего. …ты сегодня — словно и выглядел, и держался со мной как-то иначе, и я чувствовала, что, кажется, наконец ты добился того, чего хотел. А может быть, ты и сам мне за что-нибудь мстил, как Алеников? Как иначе можно было истолковать, что я сейчас сидела перед тобой, разве только напрямую не говоря, насколько я не способна вынести ещё одного твоего предательства, а ты как будто оставался к этому слеп? — Ир… я понимаю, тебе обидно, — да нет, ты всё-таки видел, просто ты, может быть, до последней секунды не хотел обращать на это внимание? Может, надеялся, что этот наш разговор выйдет сухим и коротким? Конечно же, кем я теперь для тебя была, чтобы ты… — Нет, вы даже себе представить не можете, до какой степени, — я правда не знала, как иначе сказать тебе о том, что я сейчас чувствовала. Ты просил поверить тебе, и это едва представлялось возможным, потому что я верила тебе даже тогда, когда оснований для этого больше не оставалось. Вероятно, я не должна была делать этого никогда. Слова о несправедливости, слова о несправедливости от тебя, который всё это сделал или, по крайней мере, всё это принял; который не попытался ничего изменить или высказать хоть толику той поддержки, какую, как мне казалось, искренне давал мне ещё недавно; который тотчас направился к, вероятно, любимой женщине, чтобы быть в это время с ней, — совершенным образом выбили почву из-под ног. Мне пришлось уйти и вернуться, чтобы найти для тебя ответ. Что ты сделал, чтобы с этим бороться? Просто вошёл в свой кабинет, на своё место, просто принял дела, просто… Мне хотелось высказать это тебе в лицо, не таясь, мне хотелось добиться хоть капли правды, которой, как мне кажется, я заслужила. — …и, может быть, и это, наверное, было самое прекрасное, отпраздновал своё новое назначение со своей любовницей, — вот этого я не могла не сказать тебе прямо, потому что до сих пор видела эту идиллическую картину перед глазами. Ты… ты просто думай, что я не гадая попала в самую суть, а ни в каких оправданиях конкретно этому я не нуждалась. — Ну зачем ты так? Ну зачем ты делаешь из меня монстра? — достаточно, я не хотела слышать ни этих слов, ни этого тона, ни тебя самого, ничего. По счастью, к тебе заглянула Фаина — вот уж кто был беспредельно рад твоему назначению, — а я смогла сколько-нибудь прийти в себя, но тем не менее я не могла говорить с тобой без эмоций, и, наверное, в этом заключалась проблема, корни которой уходили ещё в то время, где мы были рядом. Я не знала, как всё повернётся и как мы сможем нормально сосуществовать, я не знала, справишься ли ты с отделением, я не знала, чего мне ждать от Аленикова, и я не знала, наладится ли что-то у нас после того, что случилось, — и верить в последнее было почти невозможно. Я просто направилась прочь, не желая к этому возвращаться. Последнее, что я могла бы предвидеть, — так это что этим же вечером на пороге моей квартиры, с чемоданом, уже закрепляя традицию, вслед за Алениковым окажешься ты.