Я останусь с тобой

Мы вместе шли назад. Ты ничего не говорила мне, я ничего тебе не говорил — но было гораздо важнее, что мы справились с операцией и справлялись со всем, что только ни сваливалось на нас, вместе, не оставляя друг друга, снова научившись слышать, чувствовать, доверять. Я очень хотел бы наверняка знать, что ты просто мне веришь, что ты ещё способна верить мне хотя бы немного, — а сам я, конечно же, верил тебе безусловно. Я шёл рядом с тобой, чуть улыбаясь, и ты так же легко улыбалась мне, и сейчас, в этот момент, мне отчётливо казалось, словно ты хотела идти за мной, словно ты хотела быть рядом и наконец приняла это для себя. Пусть впереди ожидало огромное множество проблем и пусть с этим назначением ещё ничего не было ясно, но я всегда смогу поддержать тебя, я был твёрдо, как никогда убеждён в этом. Телефон в кармане зазвонил не то чтобы вовремя, но мне ничего не мешало ответить: наша совместная операция давно была окончена благополучно. Я чуть отстал, чтобы принять вызов, и имя, которое значилось на экране, немного сбило меня с толку. Что ему могло потребоваться от меня, что он мог хотеть от меня сейчас? Я совершенно не хотел думать, что его исчезновение было лишь временным, и на каком-то интуитивном уровне ожидал подвоха; как выяснилось, не зря. — Анатолий? — я краем глаза глянул на тебя: ты ещё не обернулась ко мне, и мне вдруг захотелось оборвать разговор в эту секунду. Ни мне, ни тебе ни к чему было вспоминать его… но ведь наверняка он чего-то хотел. — С чего вдруг ты звонишь мне? — Я просто хотел предупредить тебя, Ген, чтобы ты знал об этом сейчас. Комиссия приняла решение, и ваше отделение продолжит работать, а заведующим назначаешься ты, — мне потребовалось немного времени, чтобы понять, уложить это в голове. Я… я, честно сказать, совершенно не понимал, как, почему… Но, наверное, я немного изменился в лице, и наконец ты посмотрела на меня с лёгкой тревогой в глазах. — Почему они приняли такое решение? Ты знаешь, Ирина Алексеевна — прекрасный руководитель, и в том, что случилось… — Поверь, я сказал им об этом, я пытался использовать своё влияние, но… ты не знаешь, как это делается. У меня есть подозрение, что они с самого начала не собирались оставлять Иру в прежней должности и тянули время, только чтобы назначить кого-то другого. А то, что они выбрали именно тебя… наверное, это хорошо, посуди сам: ты свой человек, ты знаешь отделение изнутри, плюс твой длительный опыт работы на руководящей должности за рубежом… — Да… да, я всё понимаю. Значит, если я попытаюсь сказать им, что прежний завотделением… — Твоё выступление в пользу Иры будет воспринято однозначно негативно, так что мой совет тебе — даже не думай об этом. Пойми, у них сейчас такая позиция, что это Ира во всём виновата, Ира допустила смерть в отделении… да, они свалили всю вину на неё, и это неправильно, но им это просто выгодно. То, как он вот так просто называл тебя по имени, злило едва ли не больше, чем то, насколько несправедливо с тобой обошлись. Все эти дни я как-то свыкся с той мыслью, что Алеников самым чудесным образом просто исчез, и сегодня — да, я несколько затянул с этим, потому что прогонять человека вот так, в один момент, я просто не мог, — сегодня я собирался поговорить со Светой и всё с ней решить. Мне казалось, мы с тобой вновь были друг у друга, и то, что Алеников вдруг объявился, то, что он думал о тебе хотя бы в контексте вопроса твоей должности… — Так что ты принимай дела, Ген, и постарайся как-то, что ли, сгладить всю эту ситуацию: я не хочу, чтобы Ира слишком из-за этого волновалась, — я выдохнул сквозь зубы, едва удержавшись от того, чтобы ответить ему, а какого, собственно, чёрта он так беспокоится о тебе, если позволял себе обходиться с тобой так, как ты сама рассказывала об этом. — Со своей стороны я постараюсь её успокоить, и, конечно, я буду с ней рядом, но всё-таки… — Будешь рядом? Тебе, может быть, кажется, что ты всё ещё имеешь на это абсолютное право? Алеников только легко рассмеялся последним прозвучавшим словам. — Ну мы же поговорили с тобой обо всём, ты помнишь? Ты пожелал нам обоим счастья, насколько я знаю. У нас с Ирой всё хорошо, я только не выходил на связь несколько дней по работе, но она в курсе, что так бывает, а вообще я подумываю переехать к ней, чтобы выйти на новый, скажем так, уровень отношений. Чтобы жить как одна семья. Я, к сожалению, не могу больше говорить… — До свидания, — я резко оборвал этот звонок. Кажется, в сердце на секунду что-то закололо. «У нас с Ирой всё хорошо». Может быть, Аленикову не следовало бы вот так слепо верить… Я посмотрел словно бы сквозь тебя; кажется, тебе стало не по себе, и ты не раздумывая устремилась ко мне. — Ир, скажи, — я спросил об этом немедленно, потому что… потому что мне нужно было узнать. — То, что у вас сейчас происходит с Алениковым… — С Алениковым? — ты действительно удивилась, словно и правда совершенно не помнила о нём. — Почему ты… — Просто скажи: тебя сейчас всё устраивает? Как ты сама к этому относишься? Ты слегка нахмурилась, а потом вдруг усмехнулась. Я не сумел понять, что послужило этому поводом; я просто ждал твоих слов. — Я отношусь к этому абсолютно прекрасно, и я хочу, чтобы всё это так продолжалось и дальше, — ты подошла ко мне ещё ближе. — Я не понимаю, почему ты сейчас о нём спросил. Что-то случилось? — приподняла моё лицо за подбородок, наверняка чтобы видеть меня. — Что, говори, — только я уже всё услышал. Вероятно, у вас с ним действительно всё было хорошо, ты действительно была этому рада, и… может быть, это я сам просто выдумал себе твою вернувшуюся теплоту и твою благосклонность ко мне; может быть, в том нашем с тобой разговоре у главного входа ты вовсе не имела в виду, что наше воссоединение вообще может существовать хоть и в теории, но, признаться, я чувствовал себя совершенно отвратительно. Может быть, это было в высшей степени иррационально, но сейчас мне хотелось просто тебя оттолкнуть. — Нет, ничего, — я спрятал телефон в карман, спустя миг подняв глаза. Что же, того, что Алеников не отступится и что ты будешь с ним, на самом деле требовалось ожидать. Я не знал, как, когда, почему я мог думать иначе. У вас с ним в самом деле… всё было прекрасно. И ты хотела бы сохранить это. — Надо сказать, я просто слегка растерялся, а так… ничего непредвиденного, Ирина Алексеевна, — я невольно сделал акцент на последних словах и невольно перешёл на «вы», снова выстраивая границу. Видимо, говорить с тобой так, в этом тоне, было бы наилучшим решением, и в таком случае не могло бы существовать никаких недопониманий и недомолвок. Никаких ложных надежд и разрушенных ожиданий. Мы с тобой ненадолго разошлись, а затем нас всех собрали в ординаторской, и было абсолютно понятно, по какому вопросу. Я стал впереди, чтобы не смотреть на тебя, потому что мне всё ещё нужно было немного времени, чтобы всё осознать. Да и… видеть тебя в тот момент, когда твою должность отнимут, когда её отберу лично я, и не иметь возможности высказать всё, что я об этом действительно думаю, мне совершенно не хотелось. Что бы там ни было между нами, грядущее могло выглядеть для тебя просто ужасно, но, в этом Алеников был прав, мне на самом деле следовало смиренно принять это распоряжение. — А заведующим отныне назначается врач-хирург, хороший врач, — Бреславец взглянул поочерёдно на всех и наконец — на меня. — Кривицкий Геннадий Ильич. Мы его поздравляем. Михаил Иосифович протянул мне руку, и я пожал её, в этот момент глядя только на него, а затем мне стало очень душно и невыносимо здесь, и я устремился на воздух, домой, прочь из этого давящего на разум пространства. Телефон показывал несколько пропущенных от Светы, и я в один миг отказался от какой-то безумной идеи всё с ней закончить. Уж она этого точно не заслужила, и если все иллюзии между нами рухнули, словно карточный домик, если быть рядом ты хотела с Алениковым, если всё, к чему мы пришли, не имело никакого значения, если ты просто не могла простить меня, что, наверное, было единственно верным решением, потому что я несколько раз тебя предал, — то я мог и я должен был продолжать нашу с ней жизнь, даже если она была куда менее искренней и желанной. Я сам позвонил ей, делясь с ней крайне неоднозначным известием, что меня неожиданно повысили. Света оказалась по-настоящему рада, и я на мгновение ей улыбнулся, очень желая забыть обо всём. Света внезапно подкралась ко мне, да не просто так, а с шампанским (правда, я ясно понял, что гораздо скорее она просто сбежала от своих абсолютно невыносимых соседей, но её неподдельное внимание и забота всё равно были мне очень приятны), и из меня наверняка вышел крайне плохой актёр, но я правда попытался дать ей понять, что я тоже этому счастлив. Принял стаканчик из её рук, заглушая все до одной мысли, что, может быть, ты думаешь, что я снова предал тебя, когда меня объявили новым заведующим. Это не могло быть предательством, слышишь? Я сам не знал об этом назначении почти до последней минуты, а потом мои руки были попросту связаны. Это не могло быть чем-то необратимым, говорил я себе самому, в общем-то, едва в это веря. Я не знал и не мог предполагать, как теперь выглядел в твоих глазах; оставалось только надеяться, что не каким-нибудь монстром, потому что, вновь от тебя отдалившись, я всё ещё хотел бы сохранить то, что между нами существовало, и… я всё ещё любил тебя, Егорова. Только отчётливо осознать это было чудовищно поздно. Она смеялась и обнимала меня, и я удерживал её в руках, не переставая думать о тебе ни на секунду. Не покидало какое-то необъяснимое ощущение, что я невольно, сам не зная того, разрушал что-то гораздо сильнее, чем мог бы предположить, чем уже разрушил сейчас. На мгновение мне даже привиделось, словно бы ты была где-то здесь — я, встревоженно оглянувшись, и правда начал искать тебя среди темноты, — и впоследствии захотелось лишь рассмеяться всей нелепости этих вывертов подсознания. Да конечно же, это всё было сущим бредом, вызванным нераспознанным опасением, и тебя здесь не могло быть — здесь были только я и она. Получасом спустя, когда многоголосье в окнах квартиры отца хотя бы немного стихло, мы со Светой, перебросившись парой фраз и обнявшись, вместе направились в дом. А наутро всё сразу переменилось — и я едва успевал за этим угнаться. Всё было слишком… стремительно, слишком внезапно — мне очень хотелось видеть и знать, что сейчас чувствуешь ты, но вместе с тем какая-то дурацкая обида на тебя за всю эту ситуацию с Алениковым ещё не оставляла меня, а ещё необходимо было зайти к начальству и всё с ним решить, и я столкнулся с тобой один на один, лишь когда, чуть перед этим помедлив, зашёл внутрь с этого дня моего кабинета. И ты… ты встретила меня, словно… я правда не смог подобрать слов соответственно твоему состоянию. Ты словно приняла на себя едва не смертельный удар, и — я ощутил это отчётливо витающим в воздухе — то, что мы выстроили, что создали вопреки абсолютно всему, наше доверие, наше тепло, наши чувства друг к другу — всё с ужасающей скоростью летело в тартарары. Я попытался вернуться к тому, что имело место только вчера, но ты сама возвела прежнюю стену, переходя на формальный тон; я, может быть, неосознанно упустил что-то, слишком погружённый в себя, во все эти обстоятельства, а потом заметил, что твой голос звенел от слёз и сама ты… как будто была на грани. Всё разрушилось одновременно; я сделал попытку хоть как-то тебя успокоить, но нёс совершенную чушь, и мой голос звучал абсолютно фальшиво, неискренне, я и сам это слышал. Снова вспыхнувшие взаимные недосказанности и упрёки сплелись в некий клубок, довершаемый этой чёртовой рокировкой, которой я никогда не желал. На секунду я поразился, как тонко и безошибочно ты осталась способна меня понимать: ты не верила моим словам, что назначение было абсолютно внезапным (а что я ещё мог сказать тебе в попытке хоть сколько-то оправдаться?), ты вспомнила Светлану, которая действительно пожелала отметить со мной принятое решение, ты акцентировала внимание на том, что я ничего для тебя не сделал, тогда как и сам я недавно об этом думал. Если бы не чёткое осознание, что у вас с Алениковым всё замечательно, что в этом треугольнике лишний именно я, я бы мог подобрать другие формулировки, я бы мог удержать тебя, чтобы поговорить, я бы мог иметь какую-то цель, а сейчас таковой оставалось лишь принятое мной руководство. Сейчас следовало концентрироваться на моей новой должности и моих прежних отношениях, чтобы просто спокойно жить, потому что — в груди стрельнуло немного сильнее — потому что, видимо, я что-то давно упустил, мы оба упустили что-то необратимо, чтобы сойтись, чтобы верить друг другу и… Я понимал это только умом. Одновременно, и пусть это выглядело настолько нелогично и странно, насколько могло, я выискивал тебя, где ты могла находиться, я до сих пор цеплялся за то, чтобы как-то с тобой контактировать. Может быть, я должен был извиниться за наш разговор в кабинете, где я не сумел понять твоих чувств до конца, а сделал это, уже только оставшись один; может быть, мне стоило оставить тебя в покое — или просто поймать тебя за руку, высказав всё, что я думал и знал. Я находился во власти неких противоречий, и, хоть это раздражало, я не мог ничего с этим поделать. Всё как-то… ужасно запуталось. Снова. И стоило ли сколько-нибудь говорить о моей непоследовательности в отношении тебя, в отношении нас, если в конечном счёте я не придумал ничего лучше, чем просто воспользоваться занимаемой должностью и вызвать тебя гораздо в большей степени только для того, чтобы ты была здесь, чем чтобы разобраться с инцидентом во время твоей операции, где ты действовала правильно, но в обход протокола? Словно назло, опять позвонила Света — она звонила практически целый день кряду, и я едва удержал тебя в кабинете, прежде чем ей ответить, и потом я просто… точно не знаю, зачем, почему, но я просто вывалил на тебя часть собственных проблем в отношении отца и квартиры… может быть, чтобы снова почувствовать хотя бы толику твоего присутствия и участия в этой стороне моей жизни. Чтобы мы — снова — хоть на миг избавились от формализмов. Потому что рассказывать тебе об отце, несмотря ни на что, оставалось естественным. Потому что было естественным просить твоего совета, твоей помощи, обращаясь как к близкому человеку, даже если сейчас это были нисколько не те времена и не те отношения. Когда за тобой захлопнулась дверь, я только измученно рассмеялся. Наверняка это выглядело бессмысленно, и нелепо, и так, словно я не совсем понимал, что могло быть уместным… И за всем этим диалогом, повернувшим совершенно не туда, я так и не сказал тебе ничего, что собирался сказать. А по возвращении в квартиру отец меня выставил — и самым причудливым образом это подтолкнуло меня к тебе. Нам необходимо было поговорить, потому что напряжение между нами опять достигало предела. Мне нужно было разобраться в себе, и рядом с тобой это виделось куда более эффективным, потому как напрямую касалось тебя самой. Я оказался у тебя с чемоданом, проделав до единого шага знакомый путь машинально, как будто один он и был настоящим. Только в твоём подъезде настигло понимание, что стоило позвонить Свете и расспросить, выгнал ли отец и её или она ушла сама, снова ли обустроилась в квартире, где жил её сын, хочет ли встретиться, ждёт ли, не злится ли, но, положа руку на сердце, на это не оставалось ни времени, ни сил, ни желания. Я позвонил в дверь, совершенно не зная, какой будет твоя реакция и не прогонишь ли ты меня вслед за отцом. Ты открыла мне без промедлений, и одно это я мог считать добрым знаком; ты не говорила мне ничего, и я просто смотрел на тебя — но только Алеников в домашнем чуть позади в одно мгновение сотворил из безмолвной картины возвращения к родному человеку немую сцену с уклоном в трагикомедию. Я чувствовал его прожигающий взгляд столь отчётливо, словно он был материален. Ты так же беззвучно шагнула назад, как и когда-то, впуская меня. Теперь, в этот миг, я больше не мог отступать. Дверь захлопнулась с тихим щелчком.