Я останусь с тобой

После твоего внезапного возвращения — вот уж точно как снег на голову, и, видимо, всем троим — всё приняло совершенно причудливый оборот. Подчас это было настолько комично, насколько неловко и странно: каждый привычный шаг совершался словно на минном поле — а иногда кто-то из вас двоих поступал буквальным образом издевательски, и мне приходилось лишь принимать это танго втроём, как однажды сказал о происходящем Алеников, потому как… а что мне ещё оставалось? Я не могла прогнать Анатолия, потому что решение хоть и разбиться, но добиться желаемой должности через него было принято в тот самый миг, когда он вот так, как и ты, заявился ко мне; и, в конце концов, мы состояли в каких-никаких отношениях, а потому выгонять его в непростые для него времена было бы просто неправильно, бесчеловечно (хотя я была почти уверена, что с его квартирой, которую я никогда и не видела, всё в абсолютном порядке). Выгнать тебя — чего Алеников требовал каждым взглядом и жестом в любой момент времени — я не могла, потому что ты… — Ир, можно мне ещё кофе? — Да, конечно. Мне отойти? — Буду признателен, если нальёшь мне сама. — Нет уж, бери сам свой кофе, мне ещё надо кота покормить. — Надо же, он действительно мой, это ведь я покупал его, ты должна помнить, и, видно, оставил здесь. Как много в новой жизни с чистого листа неосознанно остаётся нас прежних, верно, Егорова? — Ты хочешь поговорить со мной о моей жизни или имущество поделить? Кофе твой я верну, только другого у меня нет, будете с Алениковым пить чай, зелёный, всё для сердца полезнее. — Вот что ты заводишься снова? Не нужен мне этот кофе… — Мне его налей тогда, Ир, я, как видишь, ценю твоё внимание и твоё время. — И спокойствие моё. — Да, вот именно. Доброе утро всем. Вам не пора на работу, Геннадий Ильич? — А мы с Ириной Алексеевной вместе поедем на такси, я его сейчас вызову. Я хочу посоветоваться насчёт одного протокола… — Ира, тебя довезёт мой личный водитель, это всяко удобнее, безопаснее и быстрее. Нам твоя помощь, Ген, не нужна, как ты видишь. — Может, и сам я вам как кость в горле, Анатолий Борисович? Вы скажите мне прямо, я жилплощадь освобожу очень быстро, вещи почти не разобраны. — Честно говоря, тебе правда давно пора наведаться к отцу, а не… — Я не мешаю вам? Мы вопрос этот уже закрыли, как помнится: никто никуда не едет, все спокойно и мирно, если позволите, сосуществуют. Мне машину заказать собирается кто-нибудь или лучше самой это сделать? — Да, Ир, идём, я… — Одну секунду буквально. И что-то подобное происходило ежесекундно. Ты будто бы специально провоцировал Аленикова, или тот провоцировал тебя, или всё было обоюдно, но я до сих пор не понимала, чего ты хотел. То, что ты просто пришёл у меня пожить, было смешно и немыслимо, и я просто ждала, когда всё твоё красноречие будет направлено на меня, а не против Аленикова. Этот твой шаг, без сомнения, снова столкнул нас друг с другом, но только не сблизил, и, хоть мы с тобой снова виделись практически двадцать четыре на семь, я всё время чего-то ждала, а это всегда раздражало, не позволяя на чём-нибудь сконцентрироваться. Вечерами, когда мы с тобой возвращались домой, это всё продолжалось. — Что, Алеников снова… в известном нам состоянии явится? — ты помог мне с пальто, направившись следом в гостиную. — Раз его до сих пор нет, то он будет здесь только за полночь, и не тяжело тебе с ним? — Мне с ним нормально, — наконец этот день был закончен. — Мы взрослые люди, имеющие право проводить время порознь и как кто захочет. Ты только пожал плечом, транслируя отсутствие каких бы то ни было возражений. Нет, а что ещё я должна была ответить тебе? — Тут главное, чтобы вместе вам было прекрасно, — в твоём взгляде мелькнуло что-то трудночитаемое, и, кажется, ты нахмурился. — А вообще на твоём месте я всерьёз забеспокоился бы о его здоровье, раз он употребляет… в таких количествах. Конечно, если он тот человек, за которого следует волноваться. Ты смотрел на меня, точно бы что-то выискивая. Ожидая чего-то, о чём я никак не могла догадаться. Если только… — И почему, ты думаешь, я за него не волнуюсь? — с иронией, с толикой горечи. — Потому что не нахожусь в беспрерывном нервном напряжении, как когда-то с тобой, и не нянчусь с ним? И пусть, пусть это я проведу параллель, и без того ощутимо повисшую в воздухе. Может быть, я подтолкну тебя к действию или к словам, может быть, что-то решится. Да, я до этих пор оставалась обижена на тебя за всё, что недавно случилось, но с течением времени острая злость как-то… схлынула, просто затёрлась в быту, порождающем сотни воспоминаний, — так дай мне повод вновь примириться с тобой, сделай ещё полшага, если сейчас ты здесь, если ты… — Потому что, прости, Ир, но я ещё в состоянии отличить страсть, близость, любовь, что угодно от просто… сожительства. Ты даже смотришь на него постольку-поскольку, когда я вас вижу. Ты не даёшь ему никаких привилегий передо мной, а это, смею заметить, его здорово задевает и раздражает. Вы могли замечательно проводить время вместе, но вот так постоянно жить… ты не знаешь его, он не знает тебя, это больше похоже на… — Что ты хочешь сейчас мне сказать? — я просто всмотрелась в твоё лицо. Ты, несомненно, был прав, и с этим было трудно смириться. Я не хотела ни думать, ни знать, что ты можешь читать меня очень легко, не теперь, когда наши отношения снова были, если мягко сказать, очень прохладными. — Что между нами с ним ничего не должно быть, что я ошибаюсь, быть может? А кто ты такой, чтобы говорить мне подобные вещи? — Я просто… — я шагнула к тебе ещё ближе, не позволив продолжить. Мне необходимо было закончить эту мысль. — Ничего, что я не могу и совершенно никому не обязана, — слова «каждый раз» будто застряли в горле, но они были бы по-настоящему честными, — слепо любить до последнего вздоха, умирать вместе с ним, если только он чувствует боль, жертвовать всем, что имею, всегда его ждать? Ничего, что простое сожительство может быть тем, что мне нужно, чего я хочу? — Ты не любишь его, — ты произнёс это утвердительно, и я не могла понять, не был ли этот факт очевидным всегда, с самой первой секунды, когда ты узнал о нас. — Да что о любви, иногда мне кажется, что без него тебе в сотню раз лучше, чем с ним. Не нужно ни перед кем притворяться, держать себя, что-то изображать… Тогда к чему, скажи, этот спектакль? Чтобы позлить меня? Чтобы ни в чём себе не отказывать? Егорова, даже со всеми твоими амбициями ты не такой человек, чтобы добиваться чего-либо через постель. Знаешь, всему есть предел. Я рассмеялась, как будто была пьяна, не отводя взгляда от твоих глаз. Да, да, ты знал меня… нет, теперь — уже почти абсолютно, потому что последнее — снова в яблочко — было тем, что я действительно намеревалась претворить в жизнь. — Мир не крутится вокруг тебя одного, если ты, может быть, думал иначе. А теперь повторюсь, потому что, мне кажется, я тебе это уже говорила: ты не знаешь меня, ты не знаешь моих амбиций, ты не знаешь моих пределов. Ты не можешь вот так просто определить, какая у меня цель, что мне нужно и как мне комфортнее жить. — Не надо выставлять меня ничего не смыслящим дураком, — ты и сам смотрел на меня не отрываясь. — Я что-то да знаю, я способен наблюдать и делать определённые выводы, и, пожив с вами сколько-то времени, я остаюсь при своём мнении, что он тебе совершенно чужой человек. — Вы сами, Геннадий Ильич, конечно же, всегда делили квартиру и счастье недавнего назначения только с теми, кто вам очень близок. Может быть, я не должна была этого говорить. Я просто… наверное, всё ещё не могла об этом молчать, и, значит, когда-нибудь ты об этом снова услышал бы, а, оставшись наедине, мы, мы с тобой, едва ли могли не сорваться на что-нибудь личное, обострённое, что-то ещё не отболевшее, не исчезнувшее, мы слишком много испытали и пережили, чтобы этого не допустить. — Это-то здесь при чём… — ты увидел что-то в моих глазах, потому что приблизился ко мне до предела, потому что мягко провёл ладонями по вискам, а я просто видела только тебя одного — твой силуэт расплывался, и я моргнула, но лицо в сантиметрах от моего не стало более чётким. Мы стояли среди пустой комнаты, снова вдвоём, и вселенная словно раз за разом сводила нас вместе, чтобы всё было правильно, а мы каждый раз разрушали это, исполняясь бессилия и обид, но не могли не стремиться друг к другу. — Ир, я тебя уверяю, что нет и не было никакого счастья, о котором ты говоришь… я, может быть, выглядел, вёл себя как-то иначе… я разве что несколько злился на твоего… спутника жизни за то, что он тот, кто он есть для тебя. — Он же чужой человек совершенно? В самом ли деле ты мог вернуться к ней, потому что на что-то там разозлился? А теперь явиться сюда с вещами по той причине, что… а, собственно, по какой? — Я не мог знать об этом всегда. Ты больше ничего не сказал, но того и не требовалось: оглушительно хлопнула дверь, и мы оба могли наблюдать возвращение Анатолия, снова в подпитии, в дом, где он вроде как жил со мной. Танец о масках и честности на троих продолжался, и снова и снова каждая сторона имела с другой неразрывную связь, окрашенную в нетерпимо-тёмный или до боли сияющий. Я подхватила Аленикова под локоть, и он почти упал на меня, явственно воспротивившись, когда ты попытался помочь мне с ним. Каждый шаг совершался так, как мы вдвоём это чувствовали, а не как его следовало бы совершать, но иногда мелодия обрывалась мгновенно и резко, и мы едва успевали за тем, чтобы снова начать всё с позиций, которые были предписаны нам. Ты мягко коснулся моей свободной руки, а затем притащил откуда-то плед, опустив мне на плечи и замерев в этом полуобъятьи на долю секунды, когда Алеников повалился на диван, точно подкошенный, но не выпускал моего запястья и не позволял его вырвать, сжав стальной хваткой и вынудив сесть рядом с ним. Где-то на грани сознания чёткие тени двух размытых фигур, то соответствуя музыке, то идя с ней вразрез, до предела сплетались в одну, чтобы снова распасться на части одного целого лишь в самом финале.