Я останусь с тобой

Мы сидели совсем рядом, невесомо касаясь друг друга, как было немногим раньше, но теперь изменилось… пожалуй что всё. С этим действительно нужно было покончить, и я больше не мог откладывать это в долгий ящик, потому что, как бы то ни было, я не хотел никого обманывать. Я вовсе не был лжецом или каким-нибудь изворотливым ловеласом — ещё только этого не хватало, — который бы мог продолжать отношения сразу с обеими безболезненно для себя и для них; я прекрасно отдавал себе в этом отчёт, я не хотел превращать треугольник и вовсе в любовный… квадрат, и я сделал выбор — этот выбор, конечно же, был очевиден. — Господи, я… я так рада видеть тебя. Ты куда-то исчез, я звонила тебе… Ты так и не живёшь у отца? Я приходила к тебе два дня назад, потому что просто не знала, как ещё разыскать тебя. Не в Склиф мне же было… — Я же просил тебя не волноваться. Я сказал, что сам выйду на связь, как только всё образуется. — Но я не могла больше ждать. Я не могла ничего не предпринимать, я не могла ждать и думать, что с тобой могло что-то случиться… Тот твой звонок мне на следующий день был коротким и странным, как будто ты не хотел или не мог говорить со мной, а ещё я ужасно жалела, что ушла тогда из квартиры, потому что, прости, я не могла больше там оставаться, — и потеряла тебя. Мне надо было продержаться до вечера да хотя бы под дверью, а терпения и сил — вместе — нам бы хватило. Мне очень жаль, что твой отец тебя выставил. Неужели он смог сделать это с лёгким сердцем? — Честно говоря, что-то подобное случается периодически, так что я, знаешь ли, просто привык, — я усмехнулся, подняв глаза. Что ж, а теперь должно было последовать моё объяснение — здесь, на лавочке в почти что безлюдном парке, это всё выглядело словно свидание, вот только исход его, я точно знал, будет безрадостным. — Света, я должен сказать тебе… — Ты… ты уходишь? — и в этот миг в её голосе не ощущалось ни мольбы, ни обиды, ни грусти, ни гнева, а только… принятие? Неужели всё, что я задумал и что сейчас пытался сказать ей, было столь просто и очевидно? — Почему ты так… — Потому что я… чувствую, знаешь? — она невольно, как прежде, взяла меня за руку. — Раньше ты… ты был другим, а сейчас ты не здесь и пытаешься лишь подобрать слова, чтобы не было больно, — но это как рана: всё заживёт, только шрамы останутся, но и Бог с ними, главное — жить. Мне оставалось без возражений принять всё, что она говорила. Может, не знай я тебя, я бы действительно мог быть с ней счастлив. — Я любил её больше тридцати лет назад, — мы со Светой давно направлялись назад, и неяркое утреннее солнце освещало нам путь. Скоро мы остановимся на перекрёстке и наши дороги навсегда разойдутся, а пока она просто держалась за меня по старой привычке, находя в этом некую радость, рождённую в светлой печали. — А потом, как ты знаешь, я уехал в Израиль, а она осталась здесь, в Москве. Мы оба имеем за плечами многолетние браки и взрослых детей, живущих вдали от нас, и мы оба давно потеряли друг друга… До недавнего времени я не мог и подумать, что мы с Ирой каким-либо образом встретимся вновь. А затем мы друг друга нашли и всё сложилось как-то очень легко и стремительно, очень счастливо, но я вновь поступил с ней неправильно… нет, наверное, мы вдвоём не смогли сохранить это — и когда-то тогда я и встретил тебя. А теперь мы с ней… может быть, у нас есть ещё шанс. — Тебе потребовалось какое-то время, чтобы понять, что ты ищешь во мне образ другого человека, ведь правда? Человека, который тебе очень дорог, — Света негромко выдохнула, чуть дрожащей рукой поправив сбившийся шарф. Редкий снег оседал на её лице, совсем как ещё пару месяцев назад, когда мы с ней только узнавали друг друга. Я — как и тогда — шагнул к ней чуть ближе, смахнув с волос несколько упавших на них снежинок. — Ты прости меня, что… — расставаться всегда было тяжело, а расставаться с человеком, который любил тебя, расставаться с ним насовсем — попросту невыносимо. Я отчётливо помнил наше с тобой расставание. Но то, что совершалось сейчас, было правильно для неё и для нас двоих, так было честно; я не закончил — мои слова, которые я бы сказал ей, и так были кристально ясны. — Если она столько раз позволяет тебе возвращаться к ней, значит, она тебя любит, иначе не может быть, — Света потянулась ко мне, обнимая, и я ей ответил, потому что, конечно, я сколько-то к ней привязался. — Ни о чём не жалей. Может быть, мы должны были быть друг у друга, чтобы что-то осознать или как-нибудь измениться. Я благодарна тебе за всё. Как бы то ни было, ты останешься со мной здесь, — Света вдруг рассмеялась, проведя рукой по едва заметным царапинам на лице. Действительно ли сама она хотела меня отпустить? Я с теплотой смотрел на неё сколько-то времени, а потом что-то сказал ей, а потом направился прочь из пустого парка к очередному рабочему дню. На сердце было легко, и казалось, что, может быть, очень скоро что-нибудь переменится — что-нибудь переменится навсегда. Когда я вернулся уже в наступающих сумерках — задержавшись в дверях, на пороге, чтобы только стряхнуть снег, всё-таки нацеплявшийся на воротник, — было как-то спокойно и тихо. Никого не было? Я окликнул тебя, зная твой график и рассчитав, что ты должна была быть здесь, если только не случилось ничего непредвиденного. Ты стояла в тёмной комнате возле окна и смотрела куда-то вдаль, сквозь него. Не слышала меня или, может быть, не хотела? Я сомневался, уйти ли к себе или быть с тобой, какую-то долю секунды. — Мы снова одни? — просто остановившись чуть позади, но прикасаясь к тебе разве что только дыханием. Снег кружился и падал, хотя зима подходила к концу. Было странно осознавать, что ещё год назад, в феврале, я работал в израильской клинике — до прогремевшего скандала тогда оставалось всего ничего — и подумать не мог, что уеду совсем, навсегда, хоть и был практически исполнен уверенности приехать в Россию и попробовать что-нибудь сделать. Было странно, что год назад главным страхом был страх скорой смерти; это было какой-то другой реальностью и другой жизнью, видевшейся теперь только смутными обрывками моей памяти. А иногда, вдруг среди ночи, или когда в сердце на секунду вспыхивал отголосок давно исчезнувшей боли, или если это был лишь фантом, только игры сознания, — я чувствовал этот бесконтрольный, удушающий, почти угаснувший страх смерти всем своим существом. Наверное, мне было предназначено помнить об этом до конца моих дней. — Как видишь. Должно быть, ты всегда ненавидела, если я думал об этом, а я, если веришь, не мог, я просто не был способен… Мы сейчас говорили совсем не о том. Я вернулся к реальности усилием воли. — Хотелось бы верить, сегодня Алеников будет чуть более… адекватен. — Какая вот тебе разница? — ты наконец обернулась ко мне. — Насколько я могу видеть, он не доставляет тебе никаких неудобств. — Достаточно и того, что он доставляет их тебе, уж это я вижу прекрасно. — Мы можем не говорить о нём, я прошу тебя? — почему-то ты стала выглядеть более раздражённой, как будто своими словами я ненароком тебя задел. — Когда мы вдвоём с тобой, мы непременно говорим об Аленикове, когда мы вдвоём с ним, он, веришь ли, с тем же рвением так и стремится сказать что-нибудь про тебя. Может, вы как-нибудь без меня разберётесь? — Ты сама же столкнула нас лбами, — я усмехнулся тому, как причудливо всё обернулось и спуталось. Ты только фыркнула, вновь развернувшись к стеклу, и я, шагнув к тебе ещё ближе, всё-таки приобнял, ничего тебе больше не говоря. — Как отец? — тишина прервалась только спустя минуту. — По-прежнему не желает тебя видеть, настроен решительно? — Это такая подводка к тому, чтобы выгнать меня? — я прижался щекой к твоему виску. Снег немного мерцал на окне, и я не сводил с него глаз. — Ну уж нет, если позволишь, то я здесь ещё задержусь. — И надолго? — ты чуть запрокинула голову, будто непроизвольно подавшись ко мне. — Я знаю, тебя там ждут. — Больше нет, — не отпуская. Что угодно — но только не разжимая рук. Это всё, что имело значение, это всё, что всегда было первостепенным. — Я чувствую необходимость быть там, где я есть, и, знаешь, плевать, что на это ответит Алеников. Если хочешь, я сам его выставлю. — Вот такого рода разборок у меня в доме не надо устраивать, ладно? — ты усмехнулась, по-видимому, именно это представив. Мы снова стояли лицом к лицу. Мы снова были здесь, рядом, и очень хотелось бы верить, что уж на этот раз это не продлится лишь миг. — Тогда разбирайся с ним ты, — ещё ближе. Настолько, насколько я мог. Окно не было совершенно заснеженным — сквозь тёмное стекло проглядывали десятки неярких огней, но я видел всё, что меня окружало, лишь вскользь, краем глаза, сосредоточенный на другом. Мне было необходимо понимать всё, что ты чувствовала, и для этого мне всегда нужно было только смотреть на тебя. — Так уверен, что я могу хотеть этого хотя бы немного? — практически неслышно, как будто что-то едва ощутимое между нами, над нами, вокруг нас скрадывало и свет, и слова, оставляя существовать только нас самих. — Ну безусловно, — с проскользнувшей адресованной тебе тёплой улыбкой. — Иначе мог бы я быть здесь хотя бы минуту? И всё совершенно исчезло. Всё исчезло, как будто и не было ничего, и ни ты, ни я, кажется, более не могли противостоять какой-то, что ли, силе, раз за разом соединяющей нас, ни часа, ни доли секунды. Я смотрел на тебя — сейчас я находил смысл только в этом, — и я мог бы поклясться, что то, что мы чувствовали, было одним на двоих. Настоящим, правильным, неодолимым и беспредельно желанным. Мы отстранились друг от друга, наверное, только чтобы вдохнуть — глотнуть воздуха, когда это стало необходимостью. Ты очертила ладонями моё лицо — я почему-то запомнил этот твой жест, удивительный в его открытости и невысказанной мольбе сохранить это. Твои глаза отчего-то блестели, и я снова поцеловал тебя — ты наконец разделила этот порыв с самой первой секунды, приникая, вплавляясь, то встревоженно замирая в моих руках, то неразрывно соединяя нас только сильнее… — Если вдруг ты подумал, Кривицкий, что я больше не злюсь на тебя… Спустя ещё немного времени ты с комфортом устроилась на диване, подозвав под руку кота, и только поглядывала на меня с невыразимой теплотой и извечной иронией. И насколько бы я ни желал посвятить своё личное время своим личным делам и своей личной жизни, я должен был разгребать эти бесконечные горы бумаг как заведующий отделением экстренной хирургии, и в эту конкретную минуту я был бы несказанно счастлив отдать их тебе насовсем. — Злишься, — как бы то ни было, мой голос оставался истинно флегматичным: ты ведь хотела отвлечь меня, просто чтобы сбить с толку, и, сколь бы ни было это беззлобно, сколько бы ни таилось в этом прощения наравне, впрочем, с той самой злопамятностью, что была тебе свойственна, я в самом деле мог что-то испортить. — Или что я перестану думать и говорить, что ты отобрал у меня мою должность… — Не перестанешь, — нет, правда, тебе очень хотелось хоть как-нибудь мне помешать… или, быть может, ты до сих пор желала моего безраздельного внимания? Ну, уж прости, не я хотел этой должности и всех её протоколов и не я, что бы ты ни твердила, отнимал её у тебя. — Ты знаешь, что помогать тебе в этом я не буду, и не проси. — Знаю, — я вздохнул, на одну секунду отложив ручку и полуобернувшись к тебе. — Скажи мне, чего я не знаю, Егорова, — с лёгкой усмешкой, — и дай мне закончить, я очень тебя прошу. Я ведь вынужден делать это один. — Бедный мой, — ты, очевидно, испытывала моё терпение. Демонстративно сделала звук ещё громче и словно бы наслаждалась, хотя так оно и было, мне не нужно было даже смотреть на тебя, чтобы это понять. — Ир, ты можешь сделать телевизор потише, а? — так, скорее наудачу, чем действительно надеясь на результат. — Нет, не могу, мне плохо слышно, — ну разумеется. И подробностями твоей четырёхчасовой операции ты просто хотела со мной поделиться, спасибо, что хотя бы признала, что действительно издеваешься. Неслыханная откровенность, смешная в своей очевидности. А вот касательно специфичности твоего — моего, но я всё ещё не мог с этим свыкнуться — отделения ты была совершенно права, зная его в разы дольше и глубже, чем я. Но вместе с нарастающим желанием вернуться к моей прежней должности показать тебе, что я чего-то стою как заведующий, как руководитель, а не только как рядовой хирург, теперь хотелось из принципа. Хлопнувшая дверь и голос Аленикова по меньшей мере навеселе оказались чем-то вроде внезапного отрезвления. С момента нашего примирения я нисколько не помнил о нём, и одна только мысль, что он собирается спать вместе с тобой, что он делал это всякий раз, когда начал здесь жить, одна мысль, что с моим расставанием со Светой цепи, сковавшие нас, не исчезли, привела в состояние крайней ярости, насколько таковая вообще могла быть мне свойственна. Его пьяное откровение, что это он рекомендовал мою кандидатуру на должность заведующего и что он всё ещё винит тебя в гибели его сына, повергло в ошеломление вкупе с каким-то не совсем здоровым удовлетворением от мысли, насколько он на самом деле ужасен. Что я говорил тебе об Аленикове как совершенно чужом тебе человеке? Да он просто мстил тебе, он мстил тебе, осложняя наши с тобой отношения до предела, а ещё тот его звонок мне в самый день моего назначения — я уже совсем не был уверен, на что были нацелены его рекомендации мне и следовало ли их исполнять. Если он использовал тебя в качестве жертвы, если он только вознамерился отыграться на тебе за суицид собственного ребёнка, о психическом состоянии которого он как отец не знал ничего, он был эгоистичной бесчувственной тварью — и кто знал, на что он ещё был способен. Отношения между вами не могли быть сколько-то адекватными, если в его разумении ты была виновата, а в его силах всегда оставалось воздавать тебе по заслугам. Пребывая в смешанных чувствах, я осторожно пробрался к вам, может быть, только лишь часом позже; он давно спал, раскинувшись по ширине всей кровати, а ты просто смотрела на него и ещё не легла. Я так и не пришёл к мысли, стоило ли тебе сказать о его идее назначить меня в эту минуту: с одной стороны, это бы полностью меня обелило, с другой — Алеников нисколько не заставлял меня принимать эту должность самым первым порывом, а значит, этот факт ничего бы не изменил. Ты подняла на меня взгляд — удивлённый, непонимающий, даже встревоженный, я не смог разгадать его до конца. «Иногда страшно становится», — возникло в памяти в этот миг. Ты сказала это ещё в горах, и я вспомнил это только теперь. Я бросил на человека в твоей кровати тяжёлый взгляд. Хотя бы ради твоей безопасности — в первую очередь ради твоей безопасности — Алеников не должен был невозбранно находиться в твоём доме сколько того пожелает. Ты не отводила от меня глаз, оставаясь рядом с тем, кого при всех своих миролюбивости и спокойствии я начинал ненавидеть. Теперь я наверняка знал: у него не могло быть к тебе никаких положительных чувств. Я, склонившись к тебе, только поцеловал тебя в лоб, а затем стремительно покинул спальню, остановившись только напротив окна, как совсем недавно и ты. Вокруг расстилалась беззвёздная ночь. Я не помню, сколько времени неподвижно вглядывался куда-то, о чём-то задумавшись — или не думая ни о чём. На секунду выглянув из комнаты или стоя там всё это время — наконец обернувшись к тебе, я не мог этого угадать, — ты смотрела на меня, отвечая этим на всё, в чём я ещё мог сомневаться. Никогда, ни по какой причине я не мог бы разорвать этот взгляд.