Тень

      Вторая встреча с Олегом — или, вернее, вторая попытка встречи с Олегом — назначена на следующий день.       Недоразумение не повторится. Алиса придёт к семнадцати часам, и ничто не помешает им встретиться. Перед тем, как выйти из дома, она повторяет вчерашнее: завивает волосы, делает макияж.       На это уходит много времени. Украшать себя Алиса отвыкла.       ТОГДА, когда ей было девятнадцать и она играла полонез Огинского, выученный во втором классе музыкальной школы, без запинок, красить глаза у неё получалось быстрее и лучше. Она делала это каждый день. С особым старанием — в те дни, когда были занятия по гармонии.       Причину звали Елизавета Львовна. Когда Алиса впервые её увидела, то решила, что влюбится.       В этом не было смысла. Алиса развлекалась, страдая. Вместе с мужем преподавательница гармонии Елизавета Львовна не пропускала ни одного церковного праздника, а по возрасту пару лет как могла выйти на пенсию. Чувства Алисы ни к чему не вели и существовали, очевидно, только ради самих этих чувств — бесполезных, но увлекательных.       Они существовали, пока не кончились: однажды Алисе сделалось не до них.       Не до Елизаветы Львовны и её жестокого гетеросексуального безразличия к вчерашним подросткам. Не до гармонии, не до занятий в консерватории и не до игры на флейте.       Однажды всё это стало одинаково бессмысленным.       Хотя, казалось бы, несравнимо: влюблённость и планы на жизнь. Занятный, но ни для чего не нужный всплеск чувств — и светлое будущее. Когда-то Алиса не сравнивала одно с другим. Цель, которая перед ней стояла, можно украшать без конца, и всё же она была единственная. Пока не исчезла — вместе со всем важным.       То, что происходит сегодня и не произошло вчера, Алиса тоже находит неважным; и тем не менее она старательно красит ресницы. Она пишет Олегу: «Я накрашу ресницы и выйду». Олег отвечает, что ждёт.       Олег отвечает коротко и не сразу, и у Алисы снова возникает дурное предчувствие. Не в силах понять и объяснить, Алиса старается его не обдумывать.       В конце концов, предчувствия беспокоят её часто, но не оправдываются почти никогда. Она не экстрасенс, а невротик.       Перед зеркалом она поправляет волосы, чтобы завитые пряди мило выглядывали из-под шапки, но не торчали уж чересчур. Ещё можно надеяться, что Олегу она понравится не меньше своего портрета; надежда, впрочем, не слишком сильна. Тридцатилетняя Алиса не похожа на девятнадцатилетнюю, а уместность встречи до сих пор заставляет её сомневаться. И хорошо, может быть, если всё сложится неприятным образом: тогда вопрос будет решён. Олег — обвинён во всём, в чём Алиса сможет его обвинить.       Эмоции не вечны. Когда они пройдут, Алиса вздохнёт с облегчением.       Пока же сквозь и ветер она добирается до известного дома. Как и вчера, от холода не спасают ни шапка, ни свитер, ни пуховое пальто. В парадной, как и вчера, пахнет сыростью. Старым домом. Алиса отряхивается, прежде чем подняться по лестнице и позвонить в дверь.       Сегодня она не медлит. Вчерашнее волнение пережито.       Вчера визит, — если не вспоминать, что Олег так и не появился, — прошёл вполне хорошо.       Дверь снова открывает Софья Васильевна; она снова закутана в шаль, как будто в квартире не натоплено; и снова в Алису врезается её взгляд. Со странной улыбкой она здоровается и говорит, что рада увидеть Алису ещё раз, — но радостной при этом не выглядит.       Она выглядит так, словно никогда не сможет обрадоваться.       Словно с некоторой поры всё на свете для неё лишено смысла.       Консерватория, флейта, преподавательница гармонии...       В прихожей, проходя мимо неё, Алиса улавливает запах алкоголя. Возможно, впрочем, что ей показалось. Принюхиваться невежливо. Софья Васильевна запирает дверь и быстро отходит к другому концу прихожей, и запаха не остаётся — даже едва заметного.       — Не разувайтесь. Думаю, вы не задержитесь.       Её речь стала сухой, быстрой и сбивчивой. Растерявшись от такой перемены, Алиса не сразу находит, что сказать.       — В чём дело? Мы договорились, что… Софья Васильевна, Олег дома?       — Нет, Алиса. Олег не дома. Боюсь, Олег уже никогда не будет дома.       — Что?.. Мы переписывались пару часов назад, и…       — Пару часов назад, — тихо повторяет Софья Васильевна.       Похоже, что она всё-таки нетрезва.       — Вы мне скажете или нет? — теряет Алиса терпение. — Что-то случилось?       — Случилось. Случилось… Видите ли, Алиса… Не снимайте шапку. Вы уйдёте. Сейчас уйдёте. Я вам скажу только одно. Мне было приятно с вами познакомиться. Спасибо, что вы пришли и сыграли для меня на флейте. Я долго этого не забуду, Алиса. Может быть, никогда. И ещё… ещё вы очень красивая. Красивее, чем на фото.       — Вы видели моё фото?       — Да. Фото с флейтой. Фото без флейты.       — Так вы с Олегом обсуждали меня!       — Я обсуждала вас с вами. Это я вам писала, Алиса. Пару часов назад… Вы написали, что накрасите ресницы и выйдете. Нет Олега. Не существует. Я его выдумала. Понимаете? Вчера я не смогла вам об этом сказать… и ночью написать не смогла. Слишком сильно хотела вас увидеть ещё раз; но Олега я вам по-прежнему не предоставлю, потому что у меня его нет; а врать мне тяжело… Я не предлагаю меня понимать, Алиса. Я думаю, вы разумны. Поэтому сказала, что вы не задержитесь. Ведь так?       Алису будто водой окатили, и через воду голос Софьи Васильевны проникает плохо. Нужно время, чтобы понять. Алиса стоит и молчит, двумя руками сжимая мокрую шапку.       В голову прежде всего приходит: Софья Васильевна напилась и сошла с ума.       Но чем дольше она говорит, тем верить становится легче.       Софья Васильевна не выглядит ни слишком пьяной, ни впавшей в состояние бреда. Она выглядит взволнованной. То, что она говорит, логически сходится с тем, как она выглядит.       — Вы сказали мне… то, что сказали… и после этого прогоняете? — Алиса пытается говорить спокойно, но не может сдержать нервный смех.       — Даже не думала прогонять.       — Вы пьяная? То, что вы пили… у вас это ещё осталось?       — Коньяк.       — Налейте мне. И, я вас прошу, объясните.       Алиса вешает пальто на крючок, рядом с единственным, которое висит в прихожей Софьи Васильевны, другим — женским.       Здесь нет ни одной мужской вещи. Ни одежды, ни обуви.       Вчера Алиса этого не заметила.       Вчера Алисе не пришло в голову это заметить.       — Я идиотка. Надо же быть такой идиоткой… — бормочет она и следует за Софьей Васильевной в гостиную.       — Не идиотка. Олег вполне правдоподобен. У меня хорошо получается сочинять. Большой опыт… в сочинительстве. Я же писательница. Бывало, что я и сама себе верила...       — А фотография? Чья фотография?       — Брата. Он раньше занимался на скрипке.       Коньяк, который подаёт в изящном коньячном бокале Софья Васильевна, Алиса выпивает в два глотка, хотя по этикету такой алкоголь нужно пить иначе. Алиса знакома с этими правилами; только сейчас — не до них. Не до коньяка: Алиса даже не успевает его распробовать.              Ни вкус, ни запах сейчас значения не имеют.       На самом деле ничто не имеет значения. Поэтому она до сих пор здесь.       — Нет, я всё-таки идиотка! — Алиса ставит бокал на стол. — Ни разу ведь ничего не заподозрила… хотя поводы были! Вчера… особенно вчера! Эта история про внезапный отъезд к родственникам… и пальто… ваше пальто… В вашей квартире должно было бы хоть что-то мужское! Можно ещё коньяка? Что за бред!.. Софья Васильевна! Скажите что-нибудь такое, чтобы я поняла… Да вы, наконец, взрослый человек, взрослее меня намного! Что за развлечения?       Вторая порция коньяка превращает недоумение в негодование с долей любопытства. Софья Васильевна не пьёт. Она даже не достала второй бокал. Её взгляд можно принять и за внимательный, и за пустой.       — Я не думала, что это затянется. Мне хотелось провести пару вечеров за приятной перепиской с красивой и умной девушкой. Создать иллюзию… для себя. Одиночество меня убивало. Я собиралась прекратить это тогда, когда мы ещё могли забыть друг о друге без лишних эмоций. Не вам, Алиса, нужно приписывать себе интеллектуальные отклонения, — на лице Софье Васильевны появляется вымученная улыбка; впрочем, она сразу же исчезает. — Я глубоко в это втянулась. Не думала, что так будет. Я прониклась к вам слишком сильной симпатией. Пожалуй, теперь об этом говорить неприлично…       Алиса говорит, что прониклась глубокой симпатией к Олегу. Неприлично — выдавать себя за человека, которого нет.       — Симпатия — слабое оправдание. Мало ли, Софья Васильевна, кто кому симпатичен.       — Другого оправдания у меня нет.       — В этом же не было смысла! Вы могли бы мне написать от своего имени. Думаете, что-то бы изменилось?       — Характер переписки был бы совсем другим.       — Ну и что? Зато было бы честно!       — Всё не так просто, Алиса. Это мои личные затруднения. Вам необязательно их понимать; но я поступила так, потому что не смогла поступить по-другому. Алиса, налить вам ещё?       Алиса смотрит на пустой бокал. Затем переводит взгляд на Софью Васильевну, которая сидит напротив неё за столом. Может быть, это игра света, но она побледнела.       — Нет. Спасибо, мне хватит. Я… пойду. Мне нужно идти. Обдумать… я должна всё обдумать. Может, мне и необязательно, по вашему мнению, вас понимать, но вам меня понять стоит.       Алиса встаёт. Добавить ей пока нечего.