Тень

      Когда Алиса уходит, Софья возвращается на кухню, чтобы убрать со стола.       Коньяк она прячет в буфет. Пить сегодня больше не стоит. Хотя Софья с радостью бы напилась до беспамятства. У неё есть причины так поступить: напиться и забыться, а потом страдать от интоксикации.       Но она прячет коньяк в буфет. Затем берёт со стола бокал. Его край испачкан губной помадой — не лучшего, разумеется, качества. У Софьи такой помады нет. Это вещественное доказательство, что коньяк из бокала пила Алиса. Что Софья не выдумала себе её визит.       Софья много раз представляла, как Алиса бы находилась в её квартире; правда в фантазиях та вела себя по-другому, интересным и подконтрольным образом. Она могла говорить: «Ничего, если всё это время я беседовала не с Олегом, которого не существует, ведь не столь важна форма, как важна суть». Она могла улыбаться. Как на фотографиях. Как вчера, пока не узнала правду. Она могла такую правду не замечать.       Увы, это игра воображения.       Пятно на бокале, в отличие от всех приятных для Софьи сцен, реально. Во второй раз оно не появится ни на одном предмете посуды из её буфета. Не нужно гадать: Алиса теперь пропадёт навсегда. По-другому не сложится. У Софьи нет аргументов в свою защиту. Говорить не о чем. Она трезво оценивает свой поступок. На этот раз она перешла грань разумного.       Хотя честнее будет сказать, что грань разумного осталась далеко позади. Всё, что связано с Алисой, находится далеко за гранью.       Сама Алиса, — если это её настоящее имя, — находится далеко за гранью. Там, куда Софье единственной рукой не достать; там, куда доставать, в сущности, и не нужно. Зато Софья в состоянии удержать бокал.       Бокал, на котором не должно быть пятен.       От напряжения болят пальцы. Софья не двигается. Нужно помыть бокал. Отмывать долго и тщательно. После — вернуть в буфет. Всё тут же станет по-прежнему. Как положено. Чистому бокалу без следов от губной помады не лучшего качества место в буфете.       Вместо этого Софья швыряет его на пол.       Она делает это прежде, чем успевает подумать.       По кухне разлетаются осколки. Никаких больше следов на краях. Никаких отпечатков пальцев. На полу нет ни единого места, где не блестел бы осколок: Софья метнула бокал со всей силы, которая у неё есть.       Звон привёл её в чувство. Почти сразу она начинает раскаиваться. Теперь речь идёт о бокале. Ни к чему было его разбивать. Такой хороший, красивый бокал из тонкого стекла! Жаль, что так вышло. Постояв ещё несколько секунд, Софья отправляется за метлой. Мыть не нужно; нужно подмести. Подметает она долго и тщательно. Какая досада — в буфете остался всего один такой же бокал.       Впрочем, зачем Софье два бокала? У неё не бывает гостей.       Доказательства, что сегодня гости всё-таки были, не осталось. Пол чист. Софья снова одна, как ей полагается, одна посреди чисто вымытой и только что подметённой кухни. Посторонним здесь нечего делать. Когда-то Софья часто приглашала гостей, — у неё было много коллег и знакомых, — но с тех пор прошло столько времени, что трудно в это поверить.       Может быть, никто не приходил и тогда. Может быть, гости Софье приснились. Когда-то по ночам она видела яркие, красочные и натуральные сны.       Пока их не заменил ряд повторяющихся изо дня в день, из года в год кошмаров.       Алисе она ничего не рассказывала.       Возможно, это бы вызвало жалость. Удивление. Страх. Что-нибудь, что заставило бы Алису сказать: «Я понимаю, почему ты не могла по-другому». Трагедия Софьи бы завладела её вниманием. Такие трагедии интереснее обманов в интернете.       Когда человеку отрубают кисть руки — это интереснее.       Софья бы могла рассказать историю про блеск топора на солнце. Про травматический шок и про то, как он кончился.       Однако Софья ничего не рассказала Алисе. Культурно воздержался Олег.       Софья никому не рассказывала, почему падает в обморок при виде куска мяса, если из него торчит кость.       Когда-то она потеряла способность говорить о себе. Впрочем, была ли у неё такая способность? До инцидента она и не говорила; она говорила о чём угодно стороннем и о ком угодно другом; её скрытность не замечали только из-за того, что она была очень хорошим слушателем. Сегодня от разговора, затрагивающего её саму, она так устала, что, еле дойдя до кровати, падает и то ли засыпает, то ли теряет сознание до вечера.       Лишь потом, когда она приходит в себя, случившееся обрушивается на неё в полной мере.       Алисы больше нет. Алиса закончилась. Остались фотографии, распечатанные и помещённые в альбом, чтобы их рассматривать, а также переписка длиной в несколько месяцев, распечатанная и помещённая в альбом, чтобы её перечитывать. Дополнений не будет. Софья остаётся без иллюзии, будто к ней воспылали чувствами. Алиса не напишет, что хотела бы её — Олега — при встрече поцеловать; не намекнёт, что влюблённые друг в друга женщина и мужчина могут заняться чем-то ещё.       Это осталось в прошлом. Все эти иллюзии. Вообще-то здесь Софья ничего не имела, кроме того, что сама придумала, — но теперь словно потеряла ещё одну часть тела.       Конечно, и Алиса была нечестна. Ей не девятнадцать. Скорее всего, даже не двадцать девять; но что такое заниженный возраст, — в самом деле, какая мелочь! — по сравнению с её, Софьи, обманом? Поделиться с Алисой виной не выйдет — даже если она соврала о чём-то ещё.       Софья бы поделилась виной с удовольствием.       Увы, Алиса — пострадавшая сторона.       Включив компьютер, Софья берётся писать объяснительное письмо и тратит на это почти четыре часа, но в конце концов всё стирает. На часах уже глубокая ночь. Ещё недавно в это время приходили сообщения от Алисы. Сегодня их нет. Софья пытается отправить своё — и не может.       Это бессмысленно. Что ни напиши — всё бессмысленно.       Окно переписки она закрывает, не отправив ни слова.       — Я не смогла по-другому, — говорит она компьютеру.       Затем удаляет профиль Олега. Его больше нет. Алисы больше нет.       Их нет, как нет давным-давно и самой Софьи.