Тень

      По лезвию скользит блик.       Свет мешает видеть детали. Здесь, посреди леса, нет никого, кроме Софьи и человека без лица, но с топором. Человека-тени.       Никого, кроме Софьи, человека-тени и птиц: их щебетание оглушает.       Лезвие взлетает к ветвям деревьев — слишком ярким, красочным, чётким, чтобы быть настоящими. Софья стоит на коленях. Она могла бы встать и побежать, — хотя бы попытаться, — но не может двинуться с места. Её руки лежат ладонями вверх на столе. Никто их не держит.       Софья парализована.       Рукава закатаны до локтей. На левом запястье — старые бледные шрамы. Когда-то давно, в молодости, Софья резала себя, чтобы заполнить душевную пустоту болью и кровью.       Двадцать лет назад? Тридцать? Девять?       Человек без лица, но с топором двигается в странно медленном темпе. Он поднимает топор. Разве он не сделал это секундой раньше? У Софьи затекли ноги. Софья парализована, но чувствительности не лишена. Пахнет цветочной пыльцой, кровью и почему-то кофе.       Кровь появляется до удара.       По столу быстро расползается красное пятно. Шрамы краснеют, свежеют и раскрываются. Лезвие падает на левое запястье, но тут же оказывается у правого — левое теперь в стороне; хрустят кости. Разрываясь, мягко трещат вены и сухожилия.       Этот звуки перекрывают всё. Даже визг птиц.       Удар. Второй. Третий. Кровь брызжет из обрубленных вен. Софья кричит без звука. Голоса нет. Глаза от света болят сильнее, чем руки — то, что от них осталось — от топора. Отсоединённая кисть руки лежит на столе. Неподвижная, как бутафорская, со свежим маникюром из салона, и на пальце блестит золотое кольцо.       Человек без лица поднимает топор.       Пришёл черёд левой руки. У Софьи до сих пор слишком много конечностей. Визг плавно переходит в сирену полицейской машины.       Откуда в лесу полиция?       Софья моргает от яркого света и распахивает глаза.       Мягко, тускло светит настольная лампа. В комнате Софья одна. Зимой на улице не поют птицы. Только повторяется звук, который её разбудил: не сирена, не хруст. Всего-то звонок в дверь. И сама она — дома, в квартире, где провела всю жизнь, на своём диване. Она не дошла до постели и уснула здесь. Не переоделась, не отсоединила протез. На столе тихо жужжит ноутбук, за которым Софья работала над романом, пока не устала и не легла «несколько минут» отдохнуть.       Звонок повторяется. Софья садится, затем встаёт. Спина и кисть левой руки болят от неудобной позы.       Кисть правой давно не болит, отличается прочностью и может выдержать температуру кипятка.       На часах восемь утра. Темно. Усилием воли Софья выбрасывает из головы сон и идёт в прихожую. Звонок вызывает одно желание: так не делать. Вернуться в комнату, закрыть все двери, зашторить окна, которые до сих пор не зашторены, и никогда, никогда, никогда никого не впускать.       Иной раз тот, кто звонит в дверь, оказывается Алисой, и за щелчком замка следует мелкая пакостная трагедия.       Иной раз тот, кто звонит в дверь, перед этим раздобывает топор.       Увы, сегодня трагедий не будет.       — Восемь утра, — вместо приветствия говорит Софья брату, пока тот невозмутимо отряхивает от снега пальто.       — Правильно. Восемь. Не опоздаешь.       — Куда?       — На литургию, разумеется. Куда ещё можно «не опаздывать» в воскресенье?       Кирилл входит и закрывает дверь, хотя приглашён не был. От него веет морозом и неуместной в восемь утра бодростью. Снег не растаял до конца в таких же, как от природы у Софьи, русых, но ещё не седых, даже не тронутых сединой волосах.       — Я не пойду.       — Как это? Мы договаривались.       — Я не пойду; я и не собиралась. Я не сказала, что пойду. Это уж слишком, в такое время…       — Надо пойти. Ты не в себе, Соня. Тебе станет лучше. Ты должна причаститься. Причастие — вот что исцеляет по-настоящему, поскольку исцеляет не тело, а душу; и ведь твоя так называемая депрессия — это болезнь души; не очистив сначала душу, тебе от неё не избавиться! Понимаешь?       — Допустим… но — в другой раз. Пусть хотя бы будет не минус двадцать. И потом, я не готовилась...       — Ну уж нет! Ты откладываешь полгода. Слышать ничего не хочу. Видеть, что ты с собой делаешь и как ты живёшь, — не только не хочу, но и не могу. Собирайся.       Сопротивляться у Софьи нет сил. Нет, только не в этот раз: не сегодня, не здесь, не сейчас… Никаких споров и уговоров. Никаких отказов без веских причин.       В том, что касается церкви, веских причин для Кирилла нет.       Софья ещё не забыла сон. Щебетание птиц. Яркое солнце. Человек без лица. Тень с топором. Золотое кольцо на пальце. Теперь, правда, кажется, будто кольцо блестело на целой, здоровой руке; будто Софья и не видела отрубленной кисти; будто часть сна она придумала уже наяву. В комнате она выпивает оставшийся с вечера кофе. Кирилл вспоминает: раньше холодный кофе она не пила.       — Ты говорила, что это мерзость.       — Да, Кирилл, раньше я много разговаривала.       Кирилл напоминает: перед причастием не завтракают. Лучше и кофе, тем более холодный и мерзкий, не пить. Ведь ты, Соня, сегодня не завтракала? Будь добра, прекрати наконец заблуждаться! В храм Господень тебя не пускает сатана.       Софья не возражает: пусть — не пускает, пусть — сатана. Её занимает другое. Кирилл объясняет, что его долг — поставить Софью на верный путь. Это его миссионерская цель, главная для любого православного христианина. Софья сама не справится. Только слепой не увидит: она запуталась. Пока не поздно, её нужно распутать. Она не молодеет, и вероятность, что станет поздно, растёт с каждым днём. Пусть ей запудрили голову медики, утверждавшие, что дело в посттравматическом стрессовом расстройстве и невесть в чём ещё, но важно различать, где наука, а где постарался лукавый.       Истоки ясны. Психиатрия бессильна. По-настоящему исцеление возможно лишь одним способом.       Исцеление при жизни. Вечная жизнь — после. Софья должна позаботиться о душе, которая, в отличие от тела, бессмертна и потому имеет значение, истинное, не придуманное, не испорченное ложными акцентами. Кирилл говорит обо всём этом не в первый и не в десятый раз. Пока он говорит, Софья видит не его, но его старую фотографию со скрипкой. Там он моложе, у него нет морщин вокруг глаз, а Алисе он представлен Олегом.       Именно его, с фотографии, Алиса хотела увидеть. Кирилла — который, как и она, соврал только про возраст. Чего не простят запутавшемуся мужчине? Его можно понять. За кризис средних лет осуждать глупо. Перед юной Алисой Олег захотел стать моложе. На какой кризис могла бы списать свой поступок Софья?       Ответа нет. Кризиса — не было. Ни кризиса, ни душевных расстройств. Врачи ошибались, но не потому, что у всего этого есть религиозный фундамент. Софья здорова. В её поступке не виноват никто, кроме неё. Можно каяться перед батюшкой, да тот ничего не исправит; он и совета не даст.       В советах, впрочем, Софья, как и ни в чём другом, не нуждается.       Кирилл уверяет, что она нуждается в отпущении грехов.       — Маловерие, Сонь. Нужно упомянуть маловерие. Уныние…       — Я не раскаиваюсь в унынии.       — Потому и страдаешь от так называемых депрессий. Бог посылает тебе испытания не для этого. Ты думаешь, в твоём возрасте у тебя полно времени, чтобы всё осознать?       — В моём возрасте у меня ещё много времени впереди, Кирилл.       Несколько лет назад у Софьи бы начался приступ агрессии. Сейчас она даже к этому не близка.       Пустое. Лишняя суета. Глупая, неинтересная, однообразная болтовня, которая ни к чему никогда не приводит.       Она могла бы настоять на своём и остаться дома, и лечь в постель, и вновь увидеть топор и солнце, но у неё нет сил. Сказать по правде, ей всё равно. Это утро, как все прочие, кончится. Визит Кирилла, литургия, пребывание на морозе — всё кончится. Кирилл уедет домой, где его ждут жена и трое детей, от маловерия не страдающих. У Софьи останется единственное, что было всегда: сама Софья. Ей даже не напишет Алиса.       Если бы ей не пришло в голову выдавать себя за другого, вечером бы ей написала Алиса.       Софья обрывает поток мыслей: какая разница?       Если бы ей не пришло в голову пригласить Алису домой, если бы не пришло в голову обставить это так по-дурацки, если бы не пришло в голову так поздно сознаться…       Нет. О том, что пригласила Алису домой, Софья жалеть не станет. Это была прекрасная встреча, воспоминания о которой будут отравлять её жизнь до конца.       Куда более скорого, чем полагает Кирилл.       Со спасением души ему действительно нужно поторопиться. И он торопится.

***

      — Подожди. Стой! Ты куда?       Софья останавливается.       Она заставила себя остановится. Это неправильно: уходить без объяснений. Так делать нельзя. Чувство вины стоит в одном ряду с воспитанием и уважением к брату — единственному, кто пытается, пусть и трактуя нужду на свой лад, ей помочь.       Солнечные лучи, отражённые в сияющих куполах, крестах и окнах храма, бьют по глазам. Софья отворачивается, но ярко-белый снег, которым усыпано всё вокруг, не даёт зрению отдыха. Она будто снова оказалась в том сне — только без леса. Кирилл догоняет её, он задыхается, потому что не привык бегать; Софья — от света и паники, от которой, правда, остались одни отголоски.       — Извини. Мне нехорошо. Я ведь говорила… Кирилл, я пойду домой. Это всё замечательно, но я… пойду.       — Служба кончится через двадцать минут!       — Так стой до конца. Я дойду пешком. Всё в порядке. Возвращайся.       Согласиться Кирилл не готов. Софья перед ним совершает глупость. От храма её гонят тёмные силы, и она им потворствует. Ей стоит вернуться. Ей НЕОБХОДИМО вернуться. Литургия не кончилась. Нужно отстоять её целиком. Софье как никому следует понимать, объясняет Кирилл. Это трудно, но это — испытание, посланное свыше. Когда людям становится дурно в храме, причина не в том, что они там себе выдумывают; причина в том, во что страшно, но нужно верить.       — Вспомни, кто нас отводит от службы, — говорит Кирилл. — Наша задача…       — Я не готова решать задачи. Не могу и не хочу. Там слишком много людей.       Людей, которые не чтут личных границ. Подходят вплотную; задевают её — сами не замечают, но Софье это невыносимо.       Софья держит руки в карманах, как будто они обе могут замёрзнуть. Нет! В храм она не вернётся даже ради того, чтобы после службы Кирилл отвёз её домой.       — Помолись, чтобы Бог дал тебе силы справиться, — учит Кирилл. — Если мы помолимся вместе…       — Он не даст.       — Ты выглядишь больной.       — Потому что я больна. Не душой… какой-то обычной мирской болезнью. Мне нужны воздух и одиночество. Дома мне понадобится сон. Я живой человек, Кирилл, и я устала. Там хороший хор, но я не могу. Может быть, кто-то мной управляет, или вселился в меня, или… тебе виднее. Мне всё равно. Я хочу уйти.       Кирилл желаний Софьи не разделяет, но выбора у него нет. Схватить её за руку, чтобы отвести обратно, не выйдет. Он хорошо знает, что спровоцировал этим приступ — агрессии или паники, как повезёт. Наученному горьким опытом Кириллу хватает ума так не делать.       На то, чтобы оставить Софью в покое, ума ему не хватает. Медицинского образования не хватает, чтобы определить: Софье нужны воздух и сон. Прогулка не навредит, но духота забитого прихожанами храма навредить может. У Софьи нет веры, так что вера не придаст Софье сил; и с Кириллом она соглашается из их недостатка.       Кирилл мог бы понять и это — если бы слушал, что она говорит.       Замедляет шаг Софья только тогда, когда отходит от храма достаточно далеко. Возбуждение проходит. Становится холодно.       Несколько лет назад, пользуясь правой рукой, Софья достала бы телефон и вызвала бы такси.       Теперь мысль о чужих автомобильных салонах вызывает боль в груди и сводит судорогой правую руку.       Даже если это салон, в который её никто не затаскивал.       Софья глубоко дышит, чтобы не развивать панику. Наверное, она уже в порядке и могла бы вернуться в храм.       Наверное, в тот день она могла бы вести себя по-другому. Закричать. Позвать на помощь. Накануне, после репетиции, она прекрасно кричала на вторую флейту… Ничего страшного, если бы её успели пырнуть ножом. Тогда бы она отделалась легче.       В конце концов, она могла бы не выходить из квартиры в тот день — и никого не пускать; и взять больничный; и дома не репетировать, не прикасаться к музыкальным инструментам; не привлекать внимания; быть незаметной. Вместо этого она позволила человеку, который так некстати позвонил в дверь, затолкать себя в машину.       Как будто ей только этого и хотелось.       Перед собой она оправдывается: «Я ничего не успела понять».       Всё якобы произошло быстро. К тому же у него был нож — аргумент весомый. Предложить взамен нечего. Софья оправдывается: «Раньше я с подобным не сталкивалась». Откуда ей, воспитанной её окружением, прежде страдавшей разве что от самодурства дирижёра и от бестолковости других музыкантов, уметь защищаться и убегать?       Шумный проспект навевает воспоминания, которых Софья избегает дома. Здесь, на улице, избегать тяжело. Всюду автомобили, вроде того, в котором её везли в лес. В марках и моделях она не разбирается — только запомнила, что автомобиль был тёмно-зелёным. Всюду люди, молодые мужчины без внешних примет, высокие и, возможно, прячущие в карманах оружие.       Лучше бы Софья осталась в храме. После литургии Кирилл отвёз бы её домой. Ещё несколько месяцев она бы оттуда не выходила, как не выходила до сего дня, дверь открывая лишь для Кирилла, для курьеров из службы доставки и для…       У Софьи кружится голова. Чтобы не упасть, она хватается за грязно-жёлтую стену. К горлу подступила тошнота. Боль в груди стала сильнее. Мимо плывут тени. Бесконечные, перепутанные друг с другом вереницы теней. Софья прижимает ладонь к холодному, даже через перчатку, камню. Она должна переждать это состояние и вернуться домой. На дорогу уйдёт от силы минут пятнадцать. Ходит она быстро; если кто — в прошлой жизни — шёл с ней, то почти всегда испытывал неудобства. Когда спешить было некуда, Софья всё равно жалела времени на ходьбу.       Тогда ей казалось, что у неё впереди мало времени. Что жизнь проходит за работой в оркестре зря.       Так было в прошлой жизни.       Софья говорит себе: «Скоро это кончится», не понимая, что имеет в виду — приступ головокружения или новую жизнь, которая напоминает загробную из её старого романа. Здесь, на улице, она и впрямь быстро приходит в норму и отрывает ладонь от стены.       Голова больше не кружится. Можно продолжать путь.