Тень

      Подобно тому, как зависимые от алкоголя люди не могут признать зависимость, Алиса не может признать, что до сих пор её что-то связывает с Софьей — и каждый день о ней вспоминает; каждый день, при всяком удобном случае, появляется у неё в голове и подлежит тщательному анализу.       Очевидно, там, в голове Алисы, Софье нечего делать.       Глаза на её обман не закрыть. Он настолько глуп, настолько абсурден, что стоит подумать о душевном здоровье. Чего ещё ждать от этой женщины? В самом ли деле её зовут Софья? О чём ещё она могла бы соврать? Не бредит ли она — на почве, к примеру, шизофрении?       На мысли о ней Алиса тратит много времени, которое бы могла посвятить работе. Или музыке: после визита к Софье она порой задумывается о покупке флейты.       Это желание посетило её впервые за несколько лет.       В самом деле, она могла бы сыграть полонез Огинского ещё раз. Всё вспомнить, как полагается. Исправить ошибки. При Софье она сыграла полонез хуже некуда.       Ей стыдно за такую игру перед флейтисткой из симфонического оркестра.       Которая доверила ей любимую флейту. Которая призналась в обмане на вторую встречу: с трудом, но призналась! Со временем у Алисы всё чаще появляется чувство вины и за то, как она ушла. Дома её ждало много дел. Было неясно, что отвечать — ведь таких признаний часто не делают; Алиса не успела подумать; и вскоре, спустя месяц, Алиса уже изворачивает ход мысли так, будто это она повела себя недостойно, неправильно и, — не стоит подбирать слов, — гадко.       Теперь важным кажется то, что Софья смотрела на неё страшно-печальными глазами неопределённого цвета и пыталась объясниться. Алиса же, нагрубив, ушла. Чем больше проходит времени, тем отчётливее Алиса расценивает свой уход как грубость. Мыслями она снова и снова возвращается в тот день, в ту квартиру, на кухню, где Софья даже угостила её коньяком. Разве не стоило отвечать иначе!.. Прежде Олег слушал и понимал многое, что не давало Алисе покоя; и от какой жизни Софья станет Олегом?.. От какой жизни можно лишиться правой руки?..       Едва ли Алиса могла понять и простить, но выслушать была обязана! Слова Софьи, которое могут быть и враньём, также могут быть правдой. Нельзя знать наверняка. Нельзя обвинять человека во лжи без доказательств, просто потому, что он однажды соврал, — действуя, и с этим всё ясно, так от страха, под влиянием неизвестных душевных травм. С Софьей у Алисы прочно связались чувство вины и другие, слабо понятные, чувства. Их противоречие здравому смыслу спорно, и ведут они к одному: к желанию поговорить.       В конце концов, верить — необязательно! Софья может соврать ещё раз. У неё большой сочинительский опыт. Алиса не успела узнать, если ли у неё актёрский талант.       Алиса не успела узнать, почему Софья так поступила.       Пожалуй, Алиса бы хотела узнать, почему ей следует простить Софью и вернуться к их долгим перепискам, иногда затрагивающим личные темы.       Теперь закономерно решение: она поговорит с Софьей, разрешит свои метания и запомнит, какого цвета у Софьи глаза. Польза от этого в том, что портрет будет дописан. Сама Алиса — успокоится. Извинится. Предложит всё обсудить. Тогда часть навязчивых мыслей оставит её в покое.       Увы, по-прежнему, хотя это и лучше, чем по-новому, не бывать. Олега нет, Софья иллюзорна; есть одна Алиса со своими переживаниями, которых один разговор из не выбьет. И всё-таки поход к Софье необходим! Алиса назначает его на вторник. Во вторник она почти бегом преодолевает уже знакомый маршрут.       У дома Софьи к ней впервые закрадываются сомнения. Стоило ли идти?.. От ветра мёрзнут лицо и руки. Наверное, она отморозит щёки и пальцы. Софья не приглашала её к себе. Являться без приглашения — неприлично; и что она, наконец, скажет? Что услышит? Как объяснит визит? Уместно ли — позвонить в дверь? Уместно — войти в эту парадную спустя месяц?       От размышлений её отвлекает дверь. Она открывается, и на улицу выходит женщина в синем пальто.       Прежде, чем успевает передумать, Алиса бросается, пока не закрылась дверь, внутрь. На лестнице, как в прошлый раз, душно и пахнет сыростью. Дверь закрывается, отрезав Алису от снега и ветра. Ещё не поздно уйти; однако Алиса поднимается на второй этаж.       Прежде, чем позвонить в дверь, она долго медлит. Нет связной истории, которая бы её оправдала. У Софьи такая, должно быть, припасена. Алиса уже проиграла в этом конфликте.       Вместо того, чтобы пообещать подумать и на целый месяц уйти, она должна была сказать что-то наподобие: «Софья Васильевна, между нами не может быть никаких отношений».       Вы обманули меня, Софья Васильевна. Захочу вас увидеть я через месяц, когда чувство вины перекроет у меня в памяти ваш обман. Вам повезло, что я воспитана в сложных условиях. Родители сделали из меня эмпата. Я не хочу вам сочувствовать, потому что вы меня обманули, но чувства, связанные с неврозами, сильнее меня.              Будет прекрасно, если вы сочтёте это за достойный ответ, Софья Василиевна.       На вашей лестничной клетке, Софья Васильевна, через месяц я позволю себе сделать вывод, что соскучилась по нашим перепискам. Не впервые — но по-особенному; пусть даже я не знала вашего имени, не видела ваших фотографий. Важно ли, кто как выглядит?       Алиса не сказала ничего подобного. Она сказала: «Мне нужно это обдумать». Что говорить теперь? «Я сожалею»? «Эмоции бегут у меня прежде ума»?       Квартира молчит. Алиса жмёт на кнопку звонка и не получает ответа. Первый раз, второй, третий… Она прислушивается, хотя вряд ли могла бы что-то услышать. Ни шагов, ни скрежета замка. Алиса звонит в четвёртый раз. В пятый.       Тишина.       Облегчение перепутывается у неё в голове с досадой. Похоже, Софьи нет дома.       Или Софья — как сама Алиса — не отпирает перед незваными гостями дверь.       В седьмой раз она не звонит. Придёт позже. В другой день. Завтра. Теперь есть время и поразмыслить. Ей нужно всё это обдумать. Времени, чтобы обдумывать, ей всегда мало; к Софье она заходит позже, а затем — на следующий день.       Не открывают. Никого нет.       То есть как будто — никого нет: по вечерам в окнах зажигается свет. Снизу, с заснеженной улицы, Алиса пытается разглядеть за шторами хоть какое-нибудь движение — и не видит ничего, кроме самих штор. Когда темнеет, Софья — одна ли она живёт? — включает свет. Если в окнах темно, Алиса предполагает, что Софьи нет дома, только дождаться её на улице не выходит. Слишком холодно. Вдобавок — бесполезно. Алиса приезжает сюда каждый день, но не может позволить себе торчать у дома Софьи часами.       Из отвергаемого, но втайне желаемого встреча превратилась в навязчивую идею. Алиса заходит в парадную, поднимается по затхлой лестнице и звонит в дверь. Теперь она еле держится, чтобы не кинуться на дверь, не замолотить в неё кулаками и не привлечь таким неприличным образом внимание; впрочем, до такого отчаяния она не дошла. Изнутри не доносится звуков. Алиса вслушивается: ничего.       Пустота. Только по вечерам свет включают.       Окна светятся и сегодня — уютно, приятно для глаз, тёплым оттенком, как бы по-издевательски. Алиса проводит бурный внутренний диалог, прежде чем позвонить.       Возможно, сегодня Софья ответит. Уж сегодня — должна! Она ответит, чтобы только прекратить это. Кого не насторожат звонки, которые повторяются каждый день в одно время? Сама Алиса бы не выдержала. Она звонит, пообещав себе ограничиться одним разом.       Этот раз ей видится как последний. Если и теперь не откроют, завтра она не придёт.       Замок, вопреки ожиданиям, щёлкает. Резкий порыв паники чуть не заставляет Алису броситься по лестнице наутёк: она уже не думала, что ей откроют, и уже не готовилась говорить. Она растеряла все заготовки для диалога. Но дверь открывается, — теперь, когда лучше бы этого не произошло; дверь открывается, и Алиса забывает даже слова приветствия.       Перед ней стоит не Софья.       Перед ней стоит Олег.       Его нельзя не узнать: такой же, как на фотографиях, разве что старше. Высокий, худощавый, с русыми, тронутыми сединой волосами, с тонкими, бледными, не особенно приметными, однако приятными чертами лица, теперь он притягивает внимание сходством с Софьей.       — Могу я увидеть Софью Васильевну? — спрашивает Алиса, сбитая этим обстоятельством с толку.       — А вы…       — Её ученица. Я её ученица. Мы договаривались, что я приду.       Алиса врёт наобум, без подготовки, без лишней мысли. Она бы и сама не сказала, зачем. Это первое, что пришло в голову. Правду вроде той, которая связывает её с Софьей, расскажешь не всем, — но и рассказывать было необязательно; Алиса поспешила. В очередной раз — не успела подумать.       Олег удивляется: он не знал, что Софья преподаёт. Алиса ищет аргументы и оправдания, однако высказать их не успевает. Олег окидывает её взглядом, который она трактует как недоверчивый.       Причины засомневаться есть. Тридцатилетняя женщина с диким видом, без футляра с инструментом и сумки с нотами в руках едва ли похожа на ученицу. Тем не менее Олег больше не задаёт вопросов.       — Проходите. Я сейчас её позову.       Алиса заходит в прихожую, где месяц назад впервые увидела Софью, и её пробирает неуместный, нервозный смех.       Так должен был выглядеть её первый визит. Только Олегу не положено разговаривать. Ему положено объясняться на языке жестов и знать Алису по переписке, в которой он чуть ли не признавался в любви. Алиса совсем сбита с толку и к разговору с Софьей уже не готова, но деться некуда: поздно. Олег идёт звать Софью, а с Алисой остаётся надежда, что он не вздумает присутствовать при разговоре.       Говорить они смогут только наедине. При свидетеле Алиса будет её ученицей.       Если Софья не возразит сама.       Сквозь беспорядок в голове Алиса пытается сосредоточиться на голосе Олега, который говорит в глубине квартиры, что пришла ученица. Алиса с трудом удерживает себя на месте. Дверь закрыта, но ещё можно сбежать и забыть дорогу сюда — и пусть глаза Софьи останутся серыми!..       — Неправда, — отвечает Софья Олегу в другой, закрытой от Алисы, комнате. — У меня нет учеников, ты ведь знаешь.       Её голос по-прежнему тихий, речь — монотонная, но на Алису действует как резкий звуковой сигнал.       Олег настаивает:       — Она сказала, что ученица. Вы договорились. Если не договаривались — пойди, разберись. Пожалуйста, не валяй дурака, Соня. Человек ждёт.       — Ко мне никто не ходит. Наверное, хотят что-то продать или что-то украсть. Я не пойду.       — Нет, пойдёшь. Попросишь уйти, если потребуется.       За этим возражений не следует. Софья выходит, чтобы попросить Алису уйти.       Она выходит, поправляя шаль, явно накинутую только что, наспех. Похожая на брата, — Алиса невольно отмечает их сходство, глядя уже на неё, — за месяц она изменилась: словно бы похудела ещё сильнее, осунулась, постарела. Золотистые волосы отросли, так что стал видны их седые корни, и, небрежно собранные в пучок, уже не обрамляют лицо.       Одно в её образе осталось таким, как месяц назад: большие глаза и немыслимый тяжёлый взгляд.       Алиса не смогла передать его на портрете.       В сущности, она ничего не смогла передать на портрете.       — Алиса.       Софья произносит это растерянно и замолкает. К счастью, пауза не затягивается.       — Да, мы… всё правильно. Хорошо, что ты пришла. Извини, я в последнее время… рассеянная. Всё правильно, — повторяет она, обращаясь к Олегу. — Я ошиблась. Забыла, что мы с Алисой договорились. Ты можешь идти.       Олег закрывает за собой дверь комнаты. Софья и Алиса остаются вдвоём, и сказать враз становится нечего. То немногое, что держалось у Алисы в голове до сего момента, пропало. Всё слепилось в бесформенный ком: вина, стыд, страх, смятение. Прочее — чему Алиса не даст названия, но от чего при виде Софьи у неё сжимается грудная клетка.       — Это твой брат? — она начинает говорить первая; она спрашивает это шёпотом и не по своей манере быстро.       Вместо приветствия. Вместо извинений.       Софья кивает.       — Мой брат Кирилл.       — Я не знала, что ему сказать. Растерялась.       — Ничего. Всё в порядке. Перед ним можно не объясняться. Как и передо мной.              — Прости, что пропала. Это глупо и некрасиво.       — Сказала же: всё в порядке. Я не думала, что ты придёшь, но я рада, что ты пришла. Я рада тебя видеть, Алиса. Я вспоминала тебя каждый день.       Софья говорит тихо, без выражения — ни в голосе, ни на лице. Слово «рада» звучит в её устах неестественно. Серыми глазами с неразличимым в свете люстры оттенком она смотрит то ли на Алису, то ли сквозь Алису, и всё меньше делается похожа на свой портрет.       Не похожа она и на себя, на ту Софью, которую Алиса видела раньше. Чтобы вернуть сходство, ей бы пришлось накраситься, уложить волосы милыми завитками и сменить на платье домашний халат.       — У нас не получится поговорить, да? — Алиса показывает взглядом на дверь, за которой скрылся Олег.       За которой скрылся Кирилл.       Софья кивает снова. Видимых эмоций у неё нет, но слова она, как и Алиса, то ли подбирает, то ли проговаривает с трудом.       — Я могла бы тебе написать. Вечером. Если…       — Хорошо. Напиши. Это будет… уместно.       — Ты надолго приехала?       — Я? Что?..       — В Петербург. Мы сможем встретиться?       — Я не собираюсь уезжать.       — Переехала насовсем?       — Нет, Софья. Не переехала. Я соврала про Новосибирск. Как и про возраст. Мне двадцать девять, и я коренная петербурженка.       На лице Софьи появляется слабая улыбка — или, вернее, набросок слабой улыбки.       — А я-то думала: ты не говоришь как приезжая.       — Да… как видишь, я тоже не образец честности. Мне не хотелось, чтобы Олег, то есть ты, стал настаивать… стала настаивать на встрече, вот я и придумала, что живу далеко. Послушай: я бы хотела, чтобы мы познакомились… заново. Если это возможно после…       — Всё возможно, Алиса. Прошу меня извинить. Сегодня мне нездоровится, и ещё… — Софья показывает на дверь, за которой её ждёт брат Кирилл.       — Конечно, — говорит Алиса.       Она выбегает на лестницу, так же забыв попрощаться, как забыла и поздороваться.       Всё прошло совершенно неправильно — а в голову с новой силой въелся взгляд Софьи.