Тень

      Чтобы найти голубой карандаш, Алиса переворачивает вверх дном всю квартиру.       Порядка у неё нет ни в голове, ни в инструментах для рисования. Карандаши собраны вместе, как им положено, и стоят грифелями кверху в банке из-под кофе, но голубого среди них нет.       У Софьи серо-голубые глаза. Чтобы обойтись здесь без голубого, Алисе недостаёт мастерства. Портрет ждёт на столе. Он никуда не годится, но его нужно закончить. Алиса найдёт голубой карандаш и поправит что сможет, после чего, скорее всего, уничтожит — и впредь не возьмётся за портрет Софьи, чтобы не оскорблять её своим неумением рисовать.       На полках с книгами карандаша нет; он не закатился ни под кровать, ни под шкаф; Алиса опускается на четвереньки, чтобы удостовериться, — но там нет ничего, кроме пыли. Когда в последний раз она делала уборку? Портрет ждёт на столе. Его допишут, его непременно допишут, только для этого нужно придать оттенок глазам: их яркость при удачном освещении — важная деталь образа. Впрочем, у Софьи, если приглядываться, сложный цвет глаз — целая прорва оттенков! Алисе не повторить ни за что! Стоит ли тратить время? Лучше бы подмести пол; однако Алиса продолжает поиски.       Палкой от швабры она шарит под пианино. Этим она занимается вместо работы, потому что к работе её новое увлечение не относится. Софья не заказывала у неё логотип или рекламный ролик. Они с Софьей не заключали договоров.       Какое счастье, что они с Софьей не заключали договоров!       Вместе с пылью, от которой у Алисы слезятся глаза, из-под пианино выметаются несколько мятых бумажек и авторучка. Алиса садится на пол: у неё кружится голова. Ей непривычны физические нагрузки. Нужно перевести дух и продолжить поиски в другом месте. Обшарить ящики, шкаф. Карандаш из квартиры не выносили, это точно, и выбросить по случайности не могли.       Набор акварельных карандашей стоил достаточно, чтобы нельзя было выбросить карандаш по случайности.       Из кучки мусора Алиса достаёт авторучку и проверяет на клочке бумаги — пишет ли. Бумажка привлекает внимание: небольшой плотный прямоугольник. Она поднимает его и переворачивает. Это оказывается фотография, с которой ей улыбается отец.       Улыбается широко, радостно, и держит за руку девочку с двумя косами и большими бантами — Алису.       У неё на лице улыбки нет. В детстве она не любила фотографироваться, а заставить её улыбнуться камере не получалось ни у кого. Только теперь и сама Алиса помнит об этом слабо; теперь для неё всё выглядит так, будто девочка с двумя косами и большими бантами знает, что за человек схватил её за руку; будто она уже понимает больше, чем сможет понять через двадцать лет.       Возможно, тогда Алиса и в самом деле понимала больше.       У неё не было пробелов в памяти. Захотев, она могла воспроизвести в голове всю свою жизнь, достаточно для того короткую; сегодня же она не уверена, что помнит время, когда заплетала по утрам перед школой косы, а отец держал её за руку перед фотокамерой и улыбался.       С минуту она рассматривает фотографию. Отец здесь моложе, чем в последние годы жизни, и его лицо ещё не разукрасил алкоголизм. Можно счесть его приличным человеком, гуляющим по парку с любимой дочерью. К вечеру он, конечно, напьётся. Никакая прогулка с ним не обходилась без водки, только в кадр бутылка не попадёт. Если повезёт, назавтра мать не найдёт у себя новых синяков, а потом не накричит на Алису, которая застанет её, вернувшись из музыкальной школы, пьяной, и не обвинит в каждом пришедшем на ум грехе.       Ничего этого через двадцать лет на снимках не сохранится. Сохранятся улыбки. Прогулки в парке. Прекрасная солнечная погода или живописный дождь.       Счастье.       С минуту Алиса рассматривает фотографию, а затем рвёт на мелкие куски. Кроме воспоминаний, прилив которых легко пережить, она вызвала гадкое, неясное, медленно крепнущее чувство, странную тревогу — и тут же второй приступ головокружения. Алиса старательно уничтожает фотографию: обрывки уже так малы, что ничего по ним не определить, но она продолжает рвать их на части поменьше.       Некоторое время Алису занимает одна идея: этого не должно существовать.       Фотографий, где отец улыбается, держа её за руку, не должно существовать. Нет ничего хуже, чем эта фотография. Нет ничего более гадкого, чем их лица: его — омерзительно счастливое, её — хмурое, детское, неприятное. Алиса закрывает глаза, пытаясь отделаться от увиденного. Несколько лет назад она сожгла все фотографии, какие только родители собрали в альбом, но одна сохранилась под пианино, да и вымелась по случайности — так и лежала бы, если бы не Софья и не голубой карандаш. Алиса пытается вернуться к поискам. К портрету Софьи: его нужно дописать.       Её портрет, пусть и недостоверный, приятней портрета отца, хотя образ Софьи поначалу вызывал схожий отклик — назойливую бессознательную тревогу.       От резкого звука Алиса как будто просыпается.       Это звякнул смартфон на столе. Алиса заставляет себя подняться. Если написали по рабочему поводу — нужно быстро прочесть. Если написала Софья…       Разумеется, лучше бы, чтобы это была Софья. Она бы перекрыла для Алисы одно другим. Взяв смартфон, Алиса падает на кровать. У неё кружится голова. Тревога не прошла до конца — и, скорее всего, не пройдёт до ночи.

      «Алиса, мне в высшей степени неловко тебя просить, и просьба — в высшей степени неловкая; если ты предпочтёшь отказать, я настоятельно прошу это сделать. У меня сложилась трудная ситуация. Можно у тебя переночевать?»

      Алиса перечитывает сообщение Софьи восемь раз.       Просьба делается понятной не сразу. Сосредоточиться без усилия не выходит. Переночевать?.. У неё?.. Здесь, в её квартире?..       «Конечно, приезжай. Забудь про неловкость. Я буду рада», — печатает Алиса в ответ единственное, что может напечатать. Софья реагирует быстро: она благодарит и зачем-то просит прощения. Алиса отправляет ей адрес — и лишь после этого, когда пути назад уже нет, окончательно приходит в себя. Нужно прибраться! Навести в квартире порядок; убрать с середины комнаты пыль и ошмётки фотографии; убрать всё, что лежит не на месте и слишком явно портит вид комнат; в первую очередь — выбросить пустые бутылки! Алиса пытается сделать всё это быстро, но путается в действиях.       К счастью, Софья приходит нескоро.       Когда она звонит в дверь, квартира чистотой не сияет, но выглядит в спешке убранной. Сама же Алиса переоделась и заплела волосы.       — У тебя тепло, — говорит Софья с отстранённой улыбкой. — Я немного замёрзла.       От неё веет морозом. Алиса вешает её пальто на крючок. Оно ледяное, пусть и не мокрое; от него слабо и приятно пахнет духами.       — Ты ехала на такси?       Софья снимает шапку, освобождая растрёпанные золотые волосы, и качает головой. Без макияжа она выглядит усталой и как будто больной.       — На такси я не езжу. Не люблю. Вообще не люблю транспорт. Никакой. Я шла пешком.       — Как — пешком? В такой холод! Это же очень далеко!..       — Не особенно. Будь потеплее, могла бы выйти приятная прогулка. К сожалению, я отвыкла долго бывать на холоде, отвыкла мёрзнуть. Почти никуда зимой не хожу. Если мне что-то нужно — привозят курьеры или Кирилл. Сегодня особый случай, Алиса. Ты прости меня за такой визит…       Алиса не выдерживает и просит не извиняться. Неловкость Софьи ей передаётся усиливаясь.       — Всё нормально. Хорошо, что ты пришла. Моя квартира не готова для приёма гостей, их здесь обычно и не бывает, но… есть, кроме батарей, электрический обогреватель. Проходи на кухню. Я сделаю горячий чай. Какой ты любишь? У меня много разных чайных наборов.       На кухню Софья проходит медленно, заторможенно, будто бы так замёрзла, что еле двигается. Медленно, заторможенно она реагирует на слова. Взгляд, без того на выразительность небогатый, кажется стеклянным и ещё более тусклым, чем всегда. Голубого при слабом свете в нём мало. Она садится на диван и кладёт возле себя небольшую, но плотно набитую сумку, которую прежде держала в руках. Искусственная рука позволяет ей держать сумку обеими руками одинаково; как обычно, на протез Алиса старается не смотреть, хотя он притягивает внимание.       — Расскажешь, что случилось?       Алиса подаёт Софье чашку с горячим чаем — лучшую, какая у неё есть.       — Расскажу. Обязательно расскажу. Мы можем отложить это на завтра? Прости, Алиса. Я не спала почти двое суток. Еле соображаю, еле разговариваю. Я всё тебе расскажу. Завтра. Если ты не против, мне нужно поспать. Я очень сильно хочу спать.       — Да… да, конечно. Сейчас приготовлю постель.       Чай Софья не допивает.       Раскладывая для неё постель и всё ещё пытаясь привести в надлежащий случаю вид комнату, на полу за кроватью Алиса находит голубой карандаш.