Тень

      Когда в последний раз Софья проснулась не в своей комнате, она лежала на больничной койке. Это было несколько лет назад. Настал день выписки. Она не ждала его, но ничего не могла сделать: таковы правила. Ей предстояло вернуться домой, а на следующее утро проснуться в своей комнате и жить с этого момента как прежде — ведь всё будто бы встало на свои места.       Тогда она предпочла бы остаться в палате, но палата — не номер в гостинице, её полагалось освободить.       Нужды оставаться не было. Здоровье у Софьи поправилось. Софья могла сесть без помощи; Софья могла и встать, и пойти. За окном светило солнце, приглашая на улицу. «Только взгляните, Софья Васильевна, какая погода!» — сказала медсестра.       Взглянуть Софья Васильевна старалась изо всех сил, да только куда бы ни смотрела — всюду видела кисть руки на залитой кровью траве, лес и загородную трассу.       Она проснулась тем утром от боли в правой руке. В запястье, в пальцах… болело так, что Софья перепугалась: сможет ли она выступить на концерте!.. В этот раз ей назначили очень важную партию! Она бы не смогла добровольно её отдать, ведь флейта в чужих руках испортит всё, чего оркестр — при ней, при Софье — добился с таким трудом.       Об этом она думала пару мгновений.       Потом стало ясно, что она не сыграет больше ни одной партии — а концерт обречён на провал.       И что домой из больницы вернётся только часть Софьи. Большая; способная ходить и двигаться почти как угодно, — но всё-таки часть.       Когда Софья просыпается в комнате Алисы, у неё снова болит рука: на этот раз левая. Живые пальцы, внутри которых течёт кровь, имеют естественное право болеть и им пользуются. Им пользуются и голова, и спина, когда Софья садится и включает торшер.       Стены здесь не похожи на стены в больничной палате. Там всё было ровным, стерильным. Алиса же, что сразу понятно, ремонта не делала много лет. Обои облезли, и из-под них выглядывают другие, предыдущие обои, а под ними — слой старых жёлто-серых газет; в углах и под потолком, покрытом пятнами и разводами, — трещины. Сервант без стёкол, люстра без плафона, скрипучая кровать… Прежде Софье в таких квартирах бывать, и уж тем более просыпаться, не доводилось.       Она долго сидит на кровати, собираясь с силами. За дверью комнаты её ждёт Алиса, с которой придётся заговорить; которой нужно рассказать — если не всё, то хотя бы некоторые, как будто складывающие картину целиком факты.       Не сделать этого будет невежливо. Софья пообещала рассказать. Вдобавок у Алисы есть право знать, отчего Софья к ней вторглась.       Да что Алиса!.. Сама Софья нуждается в оправданиях. Они должны прозвучать. Вес, пусть и незначительный, им может придать только устная форма. Вчера она поступила импульсивно. Так, как не должна была поступать. Их с Алисой не связывает отношений, какие допускали бы визит на ночь.       Об этом Алиса, разумеется, промолчит, но легко пользоваться её неумением отказать Софья не может. Поэтому она сидит на кровати и тянет время — так, словно в этом правда есть смысл; она не решается двинуться, ведь движение — это действие, а за действие нужно отвечать. Она пытается договориться с разумом, взявшим несколько выходных. Не получится! Не может получиться!.. Рано или поздно ей придётся выйти из комнаты. Даже в своей комнате нельзя было бы остаться навсегда.       Иначе бы Софья уже осталась.       Точку ставит дверь, заскрипев. Кажется, скрипит в этой квартире всё: двери, пол, мебель. Софья, дёрнувшись, поднимает голову. В комнату заглядывает Алиса.       — Извини. Я не была уверена, что ты проснулась… Ты так долго спала, что я уже начала волноваться! Всё нормально?       — Всё хорошо, Алиса. Спасибо. Сколько времени?       — Почти пять часов вечера. Приходи на кухню, я приготовлю… завтрак.       Алиса уходит, и дверь провожает её кратким скрипом. Софья делает несколько глубоких и медленных вдохов. Нужно успокоиться, выбросить из головы лишнее, переодеться и выйти. Это помогает, пусть и отчасти: из комнаты Софью выпроваживает безвыходность. Выйдя, на кухню она не спешит, она медлит, потому что сначала должна привести себя в порядок — иначе будет выглядеть перед Алисой растрёпанной; и на это она тратит столько времени, что её пробирает нервный смех: как же нелепо!..       — Наконец-то, — Алиса отрывается от ноутбука, когда Софья заходит к ней. — Я поставила вариться овсянку. Будешь кофе?       Ни от кофе, ни от овсянки Софья не отказывается. Неудобных вопросов Алиса за завтраком не задаёт, и всё становится как будто нормально; как будто Софья всего-навсего провела ночь в гостях у хорошей подруги и теперь за приятной беседой они вместе проводят утро.       Но долго это продолжаться не может. После завтрака Алиса всё-таки спрашивает:       — Так что произошло, Соня?       Она добавляет:       — Можешь и не говорить, если не хочешь. Любопытство иногда делает меня бестактной.       — Я ещё не видела, чтобы ты повела себя бестактно, — её слова вызвали у Софьи улыбку. — Я расскажу. Это не тайна. Мне только нужно… подобрать слова. Видишь ли, я немного шокирована, немного дезориентирована; я и сама пока до конца не разобралась… Да, кое-что произошло, и мне нелегко об этом говорить. Я просто не знаю, что делать. Я оказалась в очень… неудобном положении.       — В каком положении? Может, я помогу найти из него выход?       — Из него уже нет выхода.       — «Уже»?       — Ну, поначалу кое-что от меня зависело; но это не важно. Алиса, Ярослав вернулся.       — Что за Ярослав?       — Мой сосед, который… — Софья показывает взглядом на протез правой руки, и по выражению лица Алисы становится ясно, что она поняла. — Он вышел из тюрьмы. Срок закончился. И я, конечно же, знала, что это случится: за мою руку ему дали десять лет… Но я не была готова к тому, что эти десять лет в самом деле пройдут, Алиса. Я не была готова его увидеть. Не была готова, что он снова будет жить в соседней квартире.       — Из-за этого ты не могла спать?       — На меня сильно подействовала… встреча. Понимаю, звучит бессмысленно…       — Не бессмысленно. Было бы странно, если бы в этой ситуации тебе не было тяжело. Значит, это сделал твой сосед?.. Как же так? Что тогда случилось?       — Психоз. Думаю, такое слово подходит. Его спровоцировала моя флейта. Обычно я не репетировала дома, но в тот раз так вышло, у меня ни на что не хватало времени… В нашем доме хорошая слышимость. Я знаю, о чём говорю: другой мой сосед иногда играет на аккордеоне. Ярослав жил… живёт… прямо за стеной, в соседней квартире. С матерью, которая потом стала его защищать.       За треснутым и заклеенным скотчем окном двор погребён под свежим слоем снега. Подойдя к нему, Софья делает вид, будто её заинтересовал снегопад. Полюбоваться есть чем, картина живописная: крупные хлопья медленно падают в свете фонарей и окон дома напротив.       Только взгляните, Софья Васильевна!       — Я тогда решила быстро повторить свою партию. Ярослав позвонил в дверь. Сказал, что ему нужна помощь. Его чуть ли не трясло, я это очень хорошо помню. Поэтому я не стала ссылаться на занятость. Он всегда казался мне приятным и культурным, хотя и несколько проблемным молодым человеком, и я давно знала его мать. У него был нож; он стал угрожать мне ножом.       — Из-за флейты?!       — Думаю, из-за флейты. Он вывел меня на улицу, за руку крепко держал; а у меня голос пропал от страха. Заставил сесть в машину. На вопросы не отвечал. Только повторял: «Молчи, молчи». Я не знала, куда мы едем. Долго ехали, из города выехали… остановились в лесу. Он затащил меня в лес. Буквально затащил: я была в полуобмороке, невменяемая, еле шла. У него был не только нож, но и топор. Я не помню, что он сказал. Помню только, как говорил, что я больше никогда не буду играть на флейте, и ни на чём другом тоже больше не буду играть.       — Неужели… топором? — Алиса задаёт этот вопрос почти шёпотом.       — На самом деле он хотел отрубить мне обе руки. Что-то помешало. У меня в голове всё спуталось, и воспоминания тоже перепутаны. Меня волновало главным образом то, что моя рука валяется на земле. Везде была кровь… А он, вроде, ушёл. Просто взял и ушёл, исчез. Тогда, думаю, у меня сработал инстинкт самосохранения или ещё какой-то инстинкт, потому что я ничего не могла сделать осознанно. Каким-то образом я вышла к трассе, а потом… Когда открыла глаза — была в больнице, в реанимации. Врач сказал — повезло, что я выжила, с такой кровопотерей они на это и не рассчитывали. Я долго лежала в больнице, меня восстанавливали; и были разбирательства, суд… Ярослава признали здоровым, вменяемым и отправили в тюрьму. Его мамаша всеми способами убеждала меня этому помешать, даже угрожала; она всё твердила, что не мог её сыночек так поступить, что я жизнь ему разрушаю… Мой брат Кирилл настаивал на прощении — по-христиански; но я добилась того, чего я добилась, и Ярослава посадили, а затем я продала дачный дом, чтобы сделать протез.       Когда Софья заканчивает, Алиса отвечает на её рассказ крепким ругательством.       — Извини, — добавляет она поспешно. — И этого человека признали здоровым? Этого человека — выпустили?       — У них не было причин его не выпускать. Алиса, мой брат вместе со своей семьёй убеждён, что меня так наказал за грехи Бог, а значит, наказание справедливо и должно принимать его со смирением. С благодарностью! И я была бы рада иметь такую возможность. Думаю, это бы меня успокаивало. Религия в самом деле может творить чудеса — пусть и не те, в которые предлагается верить; но верить я уже не могу ни во что. Не могу и находиться в своём же доме. Кажется, у меня развивается паранойя.       Кажется, будто стекло исчезло и стало холодно, как на улице. На Софье нет шали, чтобы согреться и прикрыть правую руку. Она будто вовсе не одета перед Алисой, которая теперь знает о ней слишком много.       Алисе вся эта информация не нужна. Может быть, Алиса уже составила нелестное мнение. Софья надеется, что она не выскажет его, и одновременно — что выскажет, а не обнаружит потом, в неудобный момент, когда Софье почудится, будто во что-нибудь она всё-таки может поверить.       — У тебя есть основания, — говорит Алиса.       Скрипит стул. Скрипит пол. Алиса подходит к Софье — словно тоже захотела полюбоваться пейзажем.       Места в зрительном зале хватит на всех. — Оставайся здесь сколько понадобится. Сколько захочешь. Сюда никто не приходит. Соседи не приходят; а если, гипотетически, будет повод… Меня здоровой и вменяемой могут и не признать.