Тень

      Перед тем, как поднять крышку пианино, Софья спрашивает, не привлечёт ли, если сыграет, внимания.       Она имеет в виду — лишнего, опасного внимания: слышимость в доме отменная. Ночью можно было легко разобрать слова, которые доносились из соседского телевизора. Утром у кого-то звонил телефон. Потом с другой стороны заверещал младенец.       Когда на кухне Алиса ставила на стол то ли чашку, то ли тарелку, то ли невесть что ещё, это Софья также прекрасно слышала.       — У меня никогда не было проблем с соседями, — пожимает плечами Алиса. — Раньше я много занималась, особенно по выходным. Как-то соседка сказала, что ей нравится. Приятно слушать. Что со своей пенсией она не может ходить на концерты, а я играю так хорошо… Правда она старая и, я полагаю, уже глухая.       — До определённой поры у меня тоже не было проблем с соседями.       — Не бойся. Дверь никому не откроем. Она крепкая, помнишь? Гостей мы не ждём. Все здесь.       — Я надеюсь…       — Играй. Всё в порядке.       Софья садится за инструмент, за которым больше двадцати лет не сидел никто, кроме Алисы.       Это причиняет Алисе беспокойство, но его легко подавить. В конце концов, она уже пустила нового человека в квартиру, позволила ходить где заблагорассудится и делать здесь всё что угодно; теперь уже как будто и нет разницы, садится ли новый человек за её пианино.       Когда-то у Алисы были друзья: и в школе, и в училище, и в консерватории. Порой она ходила к ним в гости.       К ней в гости не приходил никто.       Дело не в том, что приглашать было некого. Алиса не хотела показывать друзьям вечно грязную квартиру и вечно пьяных родителей, которых никуда из неё по своей воле не денешь, и это — причина, по которой у неё, внешне благополучной красавицы и отличницы, не бывало гостей.       Хотя Алиса и убеждает себя, что перед Софьей ей ни за что не стыдно, теперь всё иначе. Семнадцать лет назад мать увезли с белой горячкой. Десять лет назад в пьяной драке зарезали отца. Алиса стала не успешным музыкантом, а не пойми кем — так она определяет себя в профессиональном смысле.       Софье не вписаться в то, чем стала её жизнь. Софья — женщина из другого круга, пусть и стояла, может быть, на тех же сценах и играла по тем же нотам; Софья — продукт иных, далёких от Алисы, проблем. Их объединяет лишь то, что у них обеих есть старые душевные травмы.       Однако Софья сидит за её пианино — с образцовой осанкой, с золотыми волосами. Когда она начинает играть, то почти не смотрит на клавиши.       Она играет левой рукой и делает это неожиданно музыкально. По крайней мере, для флейтистки, которая ушла из профессии десять лет назад. Алиса слушает, пытаясь узнать произведение — смутно знакомое; будто бы знакомое очень, очень хорошо.       — Что это? — спрашивает она, когда Софья заканчивает и получает её восторженную оценку.       Она задаёт этот вопрос, стараясь не выдать тревоги, которая всегда возникает у неё при попытках вытянуть что-то из некоторых глубин памяти.       — Скрябин. Прелюдия Скрябина для левой руки.       — Ну конечно!.. А я не узнала. Красивая; и ты сыграла красиво. Не верится, что ты не играла на фортепиано столько лет.       — Я много играла, пока имела весь набор рук. Иногда мышечная память творит чудеса. Впрочем, я могла бы сыграть ещё лучше. Я ведь совсем не подготовилась, не разыгралась, ошиблась в нескольких местах, и в общем ты, Алиса, преувеличиваешь; кроме того, трудно хорошо сыграть на таком расстроенном пианино.       — Его настраивали не так и давно.       — Значит, его нужно настраивать ещё чаще. До диез минор, например, у тебя даже не напоминает до диез минор. Хуже всего, что сам лад неточен.       Алиса неточности и фальши не слышит, но об этом молчит: не хватало ещё, чтобы Софья подумала, будто у неё, коллеги, нет музыкального слуха.       — Я вызову настройщика, как только смогу. Видишь ли, финансовый вопрос…              — Могу попросить брата. Он умеет, к тому же любит ковыряться в инструментах.       — Ни к чему его беспокоить. Через интернет сейчас легко найти мастера.       Софья поворачивается и поднимает на Алису взгляд, оторвав его от клавиш, — тяжёлый и неподвижный, как будто она смотрит не на Алису или на клавиши, но куда-то в одной ей видимую пустоту.              — С гарантией, что мастер не окажется психопатом с ножом или топором?       От этих слов Алисе становится жутко.       Не из-за мимики Софьи, к которой она привыкла и в которой теперь видит особую красоту. Из-за того, что на самом деле гарантий нет.       Зато есть неполная статистика преступлений.       — Ну, всегда попадались нормальные… и потом, их же… у них репутация…       — Репутация!.. Всё когда-то случается в первый раз, Алиса.       — А твой брат… После него не придётся перенастраивать?       — У него получается лучше, чем у некоторых настройщиков по профессии.       — И сколько возьмёт?       — Деньги — не твоя забота. В конце концов, это ведь я со своим абсолютным слухом придралась к звучанию твоего инструмента.       Алиса соглашается — хотя всё когда-то случается в первый раз.       Кирилл известен Софье как исключение, они знакомы лет сорок, и знакомы близко, как положено близким родственникам, — но всё когда-то случается в первый раз.       «Нет, это слишком!» — осаждает себя Алиса.       Страх Софьи заразителен и, подчиняя логику, может зайти далеко. Недолго додуматься до того, что опасна и сама Софья.       Есть поводы: в конце концов, она уже выдала себя за другого человека. Она склонна врать, и у неё не в порядке психика.       Алиса велит себе не впадать в крайности.       В случае с Софьей, безусловной жертвой своих обстоятельств, это удаётся легко.       Она согласится пригласить брата Софьи. Она поверит, что тот принесёт пользу и не принесёт вреда.       Скорее всего, Кирилл принесёт пользу и не принесёт вреда!       — Я позвоню ему вечером. Сейчас он на работе, — обещает Софья. Свой визит Кирилл назначает на субботу. Софья звонит ему, как и пообещала, вечером, выпив бокал вина, за цену которого можно было бы вызвать настройщика фортепиано. Алиса об этом не говорит, но в который раз подмечает, как мало она пьёт и ест — и сколько при этом тратит на алкоголь и еду; как легко, не работая, она разбрасывается деньгами. Кириллу Софья заплатит сама. Она за всё платит сама: и за вино, и за ужин, и за обед, и за завтрак.       Она старается, показывая платёжеспособность. На рабочем столе Алисы стоит чашка с остатком немыслимо дорогого кофе, а в кухонном ящике его — целая упаковка. Ни Алиса, ни, в прошлом, её семья — никто из них не мог себе такого позволить.       Софья тянется за бутылкой, чтобы заново наполнить бокал.       Нестрашно, если вино кончится. Можно купить ещё.       — Как ты знаешь, он… имеет свою особенность, — рассказывает Софья о брате. — Нет, он человек добрый, порядочный, хороший; я просто хочу предупредить, что он насквозь религиозен. Это его любимая тема для разговоров.       — Я уважаю чужую веру. Не волнуйся, я буду культурно себя вести. Что ты сказала обо мне? Кто я такая?       — Моя ученица. Мы ведь уже соврали.       — Как будто у нас есть выбор — соврать или не соврать!       — Конечно, он есть. Я предпочла бы представить тебя как свою подругу. Ведь это… честно, да? Это было бы более правильно.       Алиса садится рядом с Софьей на застеленную жёстким покрывалом кровать. Та напрягается, но остаётся на месте.       — Да. С ученицей, если ты порядочная учительница, у тебя таких отношений не будет. Я — твоя подруга, которая может напиться и начать делать непристойные намёки.       На лице Софьи проступает румянец.       — Ну, этого афишировать мы не будем в любом случае.       — Хорошо, что сейчас Кирилла здесь нет!       — Сегодня он не может, да и заранее нужно договариваться…       — Соня! Что случилось? Почему ты нервничаешь?       — Я не…       — Я же вижу.              — Видишь, но неверно интерпретируешь. Вдобавок я уже не совсем трезва. Мы выпили почти всю бутылку.       — Значит, самое время расслабиться. Можно, я не ограничусь намёком?       Неожиданно Софья разрешает. Должно быть, дело в выпитом вине. Или в отрешённом состоянии, в котором она пребывает весь вечер.       Впервые она не сопротивляется, когда Алиса прикасается к ней, осторожно обняв за плечи.       Сначала это даже сбивает с толку.       — Чего ты хочешь, Алиса?       — А ты не поняла? Или… или я больше тебе не нравлюсь? Я нравилась тебе только на фотографиях, где мне девятнадцать?       Софья отвечает не сразу. Заметно, что она с трудом подбирает слова.       Она предпочла бы встать и уйти, но почему-то остаётся сидеть на кровати.       — Зачем эти вопросы? Мы ведь выяснили отношения, и я сказала, что в жизни ты мне нравишься больше.       — Тогда почему ты ни разу до меня не дотронулась? Почему не разрешаешь даже просто тебя поцеловать?       — Алиса, у меня совсем нет такого опыта. Всё легко на словах — пока ты Олег и пока тебя, в общем-то, и не существует…       — Опыт — чушь. Олег — чушь. Все когда-нибудь делают что-нибудь в первый раз. Ну, кто вдруг калечит или убивает человека, а кто… вот это.       — Не знаю. Не уверена, что идея хорошая. Если мы действительно перейдём к отношениям такого толка, этого будет уже не отменить.       — Идея прекрасная! Почему нет?       — Извини. Со мной не выйдет… романтики.       — Со мной тоже. Но мы вполне могли бы напиться и переспать.       Хотя Софья согласия не даёт, Алиса позволяет себе поцеловать её в губы.       Софья просила её этого не делать, однако она это делает.       Она не настолько пьяна, чтобы себя не контролировать; они обе пьяны не настолько. Бутылки вина мало, чтобы напиться всерьёз. Цена крепости не добавляет. И всё же она целует Софью, а Софья отвечает — неумело, неловко, грубо.       Пока, опомнившись, не выворачивается из объятий Алисы и не спешит убраться из комнаты.